Чтение онлайн

Таким умельцем был Микола Перевышко, но в мире рынка спросом пользовался Илья Пунтус, и то потому, что отцу его, а значит, и ему, сыну известного отца, любая власть позволяет безбедно жить. Илья, как и его отец, расхваливал новую власть и с омерзением отзывался о старой, советской. Это Миколу злило. Ведь он, Илюшка, прежнюю власть не видел — был слишком мал. В те годы мал был и Микола, но они оба чувствовали дух семьи. Ежедневные разговоры родителей, их дела и поступки приучали детей разумно жить при новой власти…

А годы идут. Страна дробится, становится маленькой, смотришь на нее, как в перевернутый бинокль, и люди, кажется, уменьшаются в размерах. Невольно в глубине души возникает чувство незащищенности. В наше смутное время бояться надо людей: в них все больше коварства. И что любопытно: коварству их никто не учил, как не учили и звереть. На лекциях по политэкономии ему твердили, что человек — продукт своего времени, что во дворцах мыслят иначе, чем в хижинах. А кто его обратно загнал в хижину? Из хижины прадед выбирался с помощью винтовки. А деду, отчасти и отцу, задурили голову близким коммунизмом. Ловкие словчили — пробрались к власти, поделили страну. Правнукам все начинать сначала: жизнь, что волна прибоя, сметает один мусор, приносит другой…

— О чем задумался, де-ти-на? — спросил нараспев Илья. У него было приподнятое настроение: благополучно проскочили таможню и контрольный пост ГАИ.

Он опять сидел за баранкой. Уже сказывалась привычка: если ты в автомобиле, веди машину сам. Он вел, наметанным глазом смотрел на мокрое шоссе, изредка, словно мельком, поглядывал на задумавшегося напарника.

Илья не догадывался, что мыслями Микола был в прошлом, спрашивал себя: «Неужели и я… оскотиниваюсь?».

Вчера отец по какому-то поводу вдруг раскричался: «Дожили… Никому нельзя верить. Измельчал народ. Уже не врут, а брешут, как кобели цепные…» Он и еще что-то выкрикивал. Мать его успокаивала, даже в рюмку валерьянки накапала. Он и мать обложил чуть ли не матом, хотя вскоре извинился. Еще долго тонкие усы его дрожали, как вибрировали. Так и не успокоился, пошел в боковушку спать.

В тот вечер Микола спросил у матери, что с отцом, на кого он рассердился? Мать ответила, как отвечают несмышленышу:

— На жизнь нашу баламутную.

А кто сейчас на жизнь не сердится? «Была бы Соломия рядом и никто бы ей не угрожал, разве б я в Чечню согласился?»

Он думал о Соломии как о близком человеке, который волей случая оказался не по своей вине в горах Кавказа, среди людей, способных зарезать всякого, кто им не понравится. По московскому телеку показывали, как чеченцы режут русских контрактников: схватил за волосы, как барану, запрокинув голову, кинжалом по горлу чик — и нет человека.

У них все просто. Так могут зарезать и женщину.

«Какая же сволочь упрятала Соломию в горы?» — ожесточаясь, спрашивал себя Микола и не находил ответа.

В тот вечер, помнится, отец смотрел передачу из Чечни. Месяц назад Москва передала, что там военные действия прекратились, началась мирная жизнь, а Киев показал такие картинки, такую резню, что это уже не война, а истребление Российской армии руками немирных чеченцев. Бородатые верзилы в защитной униформе давали мальчишкам, по существу еще детям, кинжалы дамасской стали, и юные ичкерийцы резали русских военнопленных, молодых ребят, недавно призванных на военную службу.

А как же тогда горцы, те же чеченцы, поступают с теми, кто военную службу считает своей профессией?

Отец, несомненно, думал о Никите. Если б узнали родители, что уже и второй сын направляется в горы Кавказа, и, попади он к чеченцам, велика вероятность, что и Миколу какой-то чеченский мальчишка зарежет, как барана.

На вопрос отца: «Куда это тебя Балабон втравливает?» Микола, пряча глаза, неопределенно ответил: «Что-то из Коломны привезти. А один, без напарника, в дальней дороге… сам понимаешь».

Отец предостерег: с Пунтусами лучше не связываться. Мать — наивная душа — отца успокоила: дескать, смуглый западен, приехавший к Пунтусам, пообещал Миколе хорошо заплатить. Это он хлопцев нанял. О гробе, о мертвеце — ни слова.

Знали бы родители, что не Илья Пунтус, а их сын Микола — главное действующее лицо, о деньгах для Миколы даже не было и речи. Да если бы он сказал правду, что едет выручать девушку не в Коломну, а в огненное пекло, откуда без широкой огласки развозят по России убитых и раненых, ни за что не отпустили бы. Отец мог сказать: девчат на свете много, а жизнь у тебя, Микола, одна. Мать, по всей вероятности, промолчала бы, но взглянула бы на сына такими умоляющими глазами, что тот засомневался бы: стоит ли ехать, вернешься ли живым?..

Миколе еще рано было признаваться родителям, что у него есть девушка-западенка, звать ее Соломия (такие имена на Слобожанщине вряд ли встретишь). Признаться, откуда она, и тут же отец полезет с уточнениями: а кто ее родители, а не воевал ли ее отец в повстанческой армии? К этой армии у старого Перевышки были свои счеты.

Осенью сорок пятого года была задушена удавкой сестра Андрея Даниловича — Зина, тетка Миколы и Никиты. Ее, выпускницу Лисичанского педучилища, послали на Западную Украину учить грамоте хуторских ребят.

…К ней пришли среди ночи. Набожная хозяйка, женщина лет пятидесяти, на стук сразу же открыла дверь, будто ждала гостей. Всех гостей она знала в лицо: уже около года готовила им пищу и относила в схрон. Как-то она пожаловалась, дескать, учительница чужой веры, не католичка. Лесные гости перерыли вещи постоялицы, в кармане ее праздничного костюма нашли комсомольский билет на имя Занаиды Даниловны Перевышки. Хозяйка попросила: «Только не убивайте ее в моей хате». Ее не убили — ее задушили. Спустя неделю ее тело чекисты нашли в густом непролазном терновнике.

Хозяйка всем набожно хвалилась, как она пыталась спасти учительницу, просила извергов не убивать ее… Три года спустя пойманные лесовики признались, что хозяйка просила их казнить безбожницу…

Историю жизни и мученической смерти своей тетки Микола знал уже в детстве. И когда он познакомился с молодой волынянкой и выяснил, что его тетка учила детей на соседнем хуторе, он ничего не рассказывал Соломии о своей казненной тетке: а что, если Кубиевичи участвовали в казни? Сколько их таких невинных погибло, посланных по распределению на Западную Украину?

И Соломия о своих родителях не откровенничала. Она помнила только, как однажды к ее отцу приехал побратим. Друзья изрядно выпили и плотно закусили, и, уже поддатые, стали вспоминать, как они в Прикарпатье громили партизан деда Ковпака. Особенно смаковали эпизод с поимкой схиднянки Шуры, партизанской медсестры. Бахвалились, как Шуру, раздетую и разутую, привязали тугими косами к сосне, а сосну подожгли. Плененная партизанка Шура сгорела под пьяный гогот вояк украинской повстанческой армии.