Чтение онлайн

Вскоре побратим отца куда-то исчез, говорили, что якобы его поймали во Львове на вокзале и что судил его не народный суд, а военный трибунал Прикарпатского военного округа.

Отец со дня на день ждал гостей с синими погонами, но побратим-вояка, видимо, его не выдал. Так и дожил Марко Кубиевич до «самостийной нэньки». И вот уже столько лет он, как участник Второй мировой войны, получал военную пенсию. Он боготворил президента Кучму. «Такого комуняку не повисым на гилляку», — в приливе откровения признавался дочери.

— Таки комуняки нехай живуть. Без ных мы не выгналы б москалив з нашой Галычины.

Некоторые подробности из жизни Марка Кубиевича, отца Соломии, Микола узнал только сейчас от Гуменюка, когда тот приехал на Слобожанщину и чуть ли не в приказном порядке предложил Миколе доставить из Чечни тело какого-то львовского журналиста.

— Понимаешь, Микола, — доверительно говорил тогда Зенон Мартынович… — Только пусть это будет между нами. Ты, я вижу, боишься потерять Соломию, а она боится потерять родного отца. Родственники убитого в Чечне знают, на каком фронте сражался Марко Кубиевич. При новой власти это ему делает честь. А вот что не делает чести, так это новые факты, которые стали известны лишь недавно. В архиве Львовского КГБ нашли «дело Кубиевича». Оказалось, на самом деле Марко Кубиевич был у кагэбистов осведомителем, выдал многих побратимов. Он и за океан летал, будучи осведомителем. Тогда мы считали, что наших людей выдавал один профессор Львовского университета. Наши люди профессора казнили, а тот оказался невиновен. Напрасно потеряли нужного человека… В борьбе за вольную волю такие ошибки бывают. Лучше казнить десять невиновных, чем одного зрадника (предателя) терпеть в своих рядах. Так поступают все: и они, и мы. Кто не борется, тот не ошибается.

Микола где-то слышал эти слова, но сказаны они были по другому поводу.

— Что же получается, Зенон Мартынович, — прервал он собеседника, — Соломия не спасет своего отца?

— Почему? Все в наших руках, вернее, в твоих. Родственники убитого журналиста не заинтересованы в смерти Кубиевича, пусть живет. Но для этого требуется выполнить одно поручение. Они знают, что Соломия работает в Чечне, среди полевых командиров пользуется авторитетом. Вот и пусть она с помощью своих друзей доставит на Украину тело их родственника. А это можешь сделать только ты. И чеченцы отдавать тело за спасибо не намерены. Даже за труп потребуют выкуп… Базарные люди. Тут ничего, мой друг, не поделаешь. У горцев свои законы, они торгуют всем, что Аллах им подсовывает.

— И мертвецов?

— А мертвецы разве не товар? В недалеком будущем и наши рыночники на них будут делать большие деньги.

Заметив на лице Миколы язвительную ухмылку, Гуменюк покровительственно улыбнулся:

— Ой, какой же ты наивный! Своей наивностью ты мне нравишься. Наверное, и Соломия тебя полюбила за то, что ты наивный, как немовлятко. Тебе повезло, ты очаровал дюже гарну дивчину. Она тебя выведет в люди. Это в роду у Кубиевичей — выводить людей на широкую дорогу. Хоть ты и схидняк, а схиднякам далеко до галычан, тобой будет гордиться Украина. Запомни мое слово…

Микола запомнил. Только Украина его мало интересовала. Он сделает одолжение Соломии: доставит гроб, как просит Зенон Мартынович, лишь бы Соломию оставили в покое, а лучше, чтобы ее без препятствий пропустили в Россию. Здесь уже своя земля, славянская, отсюда и до Львова несложно добраться.

А пока нужно было сделать тысячекилометровый крюк за каким-то дурацким гробом. Неплохо, что Илюха составил компанию. Для продажи везет наркотики. А продавать он их, видимо, намерен российским воякам. Больше некому.

— Товар далеко запрятал? — спросил Илюху.

— Какой товар?

— Наркоту.

— Нет у меня наркоты. Так что успокойся.

— А зачем же тогда едешь?

— Тебя сопровождаю.

— Гуменюк просил?

— И он, и батько.

— Быстро снюхались, — ухмыльнулся Микола.

— Деловые отношения не любят тянучки. Это вы, Перевышки, все никак не можете оттолкнуть свою лодку от старого берега.

— Но ведь и вам, Пунтусам, не так уж плохо жилось на старом берегу. Даже лучше, чем нам, рядовым колхозникам. Да и при ликвидации колхоза хапанули вы намного больше, чем дозволялось по закону.

Микола не стал скрывать своей неприязни к семье бывшего бессменного председателя колхоза. В глаза говорил ему то, о чем постоянно толковали обиженные властями родители.

На едкие упреки Илья не обижался. Он пытался объяснить, глядя на текучую жизнь со своей колокольни.

Микола понимал, что Илью словом не проймешь. У Ильи сугубо денежный интерес. Он делает деньги, как научил его отец, патентованный предприниматель.

Перевышки деньги зарабатывали. Но в этой поездке Миколе было не до заработка.

Уазик выехал на мост через Оку. С нового железобетонного моста открывалась панорама Коломны. Белесый дым поднимался над цехами бывшего паровозостроительного завода. И поныне завод жил, но выпускал, видимо, военную продукцию. В этих цехах трудились внуки и правнуки первых паровозостроителей.

«Пока есть рабочий класс, будет и Россия, — с гордостью о русских братьях думал Микола, — а будет Россия, выживет и Украина». Когда-то эти слова произнес отец, хлебороб до десятого колена.

Дом за рекой Коломенкой под номером 24 отыскали сравнительно легко. Это старое двухэтажное деревянное строение, возведенное в двадцатых годах прошлого столетия, ничем не было собой примечательно. В отличие от других подобных домов и домиков оно стояло глухой стеной на улицу, крыльцом — массивным, из красного кирпича, — на речку. Речка была больше похожа на канаву со стоячей водой. В темной, непрозрачной воде отражалось вечернее солнце.

После утомительной дороги заманчиво было искупаться, снять с себя дорожную усталость, а потом уже искать мастера гробовых дел, как велел Зенон Мартынович. На этой окраинной улице жил мастер, делавший гробы.

Прохлады совсем не чувствовалось. Где-то за домами, за купами старых тополей, слышались ребячьи голоса. Нетрудно было догадаться: там — купальня.

— Освежимся? — предложил Илья. Он уже разделся, предвкушая приятную свежесть незнакомой речки.

— Потом, — отозвался Микола, заруливая в тень ветвистого тополя. — Сначала найдем этого мастера. Заберем изделие.

— То есть гроб?

— Потом подгоним машину к реке, — продолжал Микола. — Поплаваем. И на берегу заночуем: ты — в гробу, я — на сиденье.

— В гробу я не согласен, — покачал головой Илья. — Это плохой признак.

— Зато безопасней.

— Ну, не скажи, — возразил Илья. — В войну, мне рассказывал отец, в Райке, был такой хутор под Старобельском, пограничники искали дезертира, а он, когда на шляху появилась полуторка с бойцами в зеленых фуражках, жене велел заколотить его в гроб. Пришли искать, жена воет: умер муж, и похоронить некому. Пограничники помогли женщине: вынесли гроб и в своей полуторке увезли на кладбище. А там — вот совпадение! — для кого-то яма была приготовлена. Они его туда. Жена два дня откапывала. Насилу откопала, но было уже поздно.