Чтение онлайн

Вскоре эти залихватские частушки пели везде, особенно там, где торговали водкой.

После всеобщей амнистии лагеря недолго пустовали. Многие уголовники сюда вернулись уже за новые преступления. Наряду с рабочими и колхозниками отбывали срок и люди из числа интеллигенции. От одного из них — профессора-историка — Данило Степанович услышал, как Никита Сергеевич Хрущев входил во власть. Оказывается, в начале двадцатых годов Хрущев был активным троцкистом, и об этом профессор поделился кое с кем в своем институте. Вскоре профессор стал соседом по нарам с бывшим бригадиром колхоза «Широкий лан».

Пока бригадир коротал время в отсидке, клин полеводческой бригады был распаеван. Лучшая земля отошла Пунтусам, а тридцать гектаров, что между лесополосами, достались Перевышкам. Однако и здесь земля не плохая, при соблюдении травопольной системы давала приличные урожаи.

Но и на этот клин позарился старый Пунтус. Чувствуя свою силу и поддержку головы сельсовета пана Штанько, требовательно попросил отдать эту землю в аренду, дескать, пенсионеры ее не обработают, не внесут удобрения. Но Андрей Данилович стоял на своем: «Земля моя, и я заставлю ее родить. Я же хлебороб. Буду стоять насмерть».

Достоялся… Сейчас поле горело, и пожарник Степан Бескровный, у которого, как у бывшего шахтера, не было своего пая, сыпал соль на рану.

Вернулся Степан в Сиротино, когда на Слобожанщине ликвидировали последнюю в районе шахту и он, машинист угольного комбайна, остался без работы. Поселился в старом, но еще довольно крепком родительском доме. Дубовые стены, обмазанные глиной и обложенные силикатным кирпичом, могут стоять еще одно столетие. У шахтера было многое: пенсия и крыша над головой. И годы еще не убежали.

Но не было главного — работы. Вскоре освободилось место бойца пожарного взвода. Как специалиста, знающего технику, его назначили командиром пожарного расчета.

Андрей и Степан знали друг друга с детства. Любил Степан подтрунивать над товарищами. За это его не любили. Он говорил, как думал. А кому приятно слушать откровенные мысли в свой адрес?

Вот и сейчас обозвал он своего товарища придурком. Нет бы посочувствовать, предложить помощь. Хотя… нищий нищему плохой помощник. Люди легко шагнули в прошлое (их все-таки толкнули), и многие, не смущаясь, зарабатывают на нищете ближнего. Так что и Степан Бескровный не забыл взять с Перевышки тридцать гривен. За услугу.

Но услуги-то не было! Пшеница сгорела. Илюшка не признался, что он учинил подлянку.

А спрашивать было опасно. Илюшка, как и его братья, по физическим данным не в отца пошел. Илюшка — не хлопец, а бугай, кулаки что кувалды. В селе шушукали: «Нагуляный». И остальные дети — такие же. Валентина Леонидовна, супруга Алексея Романовича, женщина бойкая, на лицо смазливая, и фигура не сельская, но в теле. О таких на Слобожанщине говорят: средней упитанности. Много лет Валентина лечилась в Киеве у какого-то экстрасенса. Кто видел этого экстрасенса, невольно сравнивал: это же по росту два Пунтуса!

Валентине завидовали и даже сочувствовали: имея такого мужа, не грех и на стороне попробовать. Вот, видимо, и пробовала, пока лечилась. Там, где врачи молодые, гульнуть грехом не считается, и дурную болезнь не подхватишь. Что же касается младенцев, то Алексей Романович считал их своими, кровными. Но почему-то больше других любил Илюшку.

Валентина Леонидовна клятвенно заверяла мужа, что все дети от него, все одной породы, все пошли в прадеда. Того, как и киевского экстрасенса, природа статью не обделила.

В кутерьме перестройки сыновья выросли, все трое закончили сельхозтехникум. Пробовали учиться в сельхозинституте, но… не повезло с учебой. К тому же ректор, профессор еще с советских времен, не был другом Алексея Романовича. Такому предлагать взятку опасно. Он был из тех, которые теперь как ископаемые, как первые коммунисты с дореволюционным стажем.

…Пожарные уехали. Тихо рассветало. На небе — ни единого облачка. Оранжевая заря украсила северо-восток. Поле уже не полыхало. Черное, обугленное, оно, словно нехотя, дымило. Благодаря высоким и густым лесополосам огонь на соседние поля не перекинулся. По соседству, за лесополосами, были поля Пунтусов. Ближнее поле, что справа от дороги, еще позавчера убрал комбайном Илюша. Ему помогал Юрик.

Поле, что слева по косогору, засеяно подсолнухом. Подсолнух еще не цвел, но через две недели весь косогор покроется золотистым цветом. Старый Пунтус привезет сюда пасеку. В самый разгар медосбора к нему на пасеку приедет глава районной администрации Павел Дубина, известный как зять предпринимателя Гребенки. Он привезет с собой вице-губернатора Крыгу, а то и самого губернатора пана Хоменка, сменившего на этой должности Федора Пунтуса, двоюродного брата Алексея Романовича. Старый Пунтус будет их баловать медком. Не один раз побалует и прокурора Коперта, и председателя налоговой инспекции Вырву…

Люди следили, шептались: не иначе как благодаря местному начальству, их поддержке Алексей Романович соберет все паи в одно поле, и тогда гектары «Широкого лана» станут частной собственностью семьи самого крепкого в районе предпринимателя — Алексея Романовича Пунтуса.

В этом году Пунтус почему-то не выставил пасеку, вывез ее в другой район, словно знал, что рядом, за лесополосой, пожар испепелит пшеничное поле его соседа.

Эта житейская деталь только сейчас бросилась в глаза Андрею Даниловичу. Вот-вот зацветет подсолнух, а пасеки все нет. А может, в этом году и не будет? Что ж он вчера не догадался? Мог бы урожай спасти… Перед каждым пожаром сосед увозит пасеку подальше.

И еще бросились в глаза свежие следы мотоцикла. Андрей Данилович их заметил в нескольких местах. Кто-то объехал поле перед самым пожаром. Поле вспыхнуло одновременно в четырех местах. Там мотоцикл разворачивали. Кое-где четко на суглинке просматривался рисунок протектора.

Андрей Данилович поднял глиняный слепок с рисунком протектора, бережно завернул в обгоревшую брезентовую куртку. Отнес домой. О слепке решил никому не говорить. Только поинтересовался у жены:

— У Пунтусов есть мотоцикл?

— А ляд их знает, — с печалью в голосе ответила Клавдия Петровна. — У них иномарки.

— Ну, если ты «Нивы» считаешь иномарками, тогда, конечно…

А про себя подумал: «У Пунтусов наверняка будет алиби. Пунтусы — умные сволочи».

Больше он ни о чем не спрашивал. Жене тоже не легче. А бередить раненую душу…

— Завтракать будешь? — подала голос убитая горем жена.

— Что-то не хочется, — ответил он и тихо произнес: — Ты права. Одни мы с тобой не спасем поле…

В тот же день он написал два письма: Никите — в Россию, в Воронеж, там он служил прапорщиком по контракту, и Миколе — во Львов, в технологический институт, на факультет бытовой техники.