Чтение онлайн

В этот раз никто ему ничего не приказывал. Он поклялся себе отомстить за смерть командира и друга. В тайну операции посвятил своих начальников — командира полка и командира батальона. На операцию подобрал двух опытных саперов. На них он надеялся, как на себя. Один из них — сержант-подрывник Генрих Геллер, не пожелавший с родителями выехать в Германию, когда была мода на массовый выезд немцев, остался в России, на своей родине, второй — рядовой Кияшко — из донских казаков, умевший стрелять из автомата не хуже дивизионных снайперов.

С наступлением темноты они буднично покидали городок. В роте считали, что прапорщик с сержантом Геллером и рядовым Кияшко дежурят по комендатуре. Но в комендатуре их никто не видел, как не видели и на дороге недалеко от городка, где стоял грузовик, принадлежавший саперной роте.

Грузовик стоял со вчерашнего вечера. Случайные пешеходы заглядывали через борт. Ребятишки попытались даже открыть ящик. Там оказались противотанковые мины. Оставленный без присмотра грузовик никого не удивил. Бывало, что оставляли на дороге и БТРы. Любая техника ломается, и не всегда вовремя удается ее отбуксировать в ремонтную мастерскую.

Только на четвертую ночь, находясь в засаде, саперы заметили человека, подползавшего к грузовику. За ним на некотором удалении ползли еще двое, потом еще двое. При этом соотношении брать живыми уже не представлялось возможным, и прапорщик приказал сержанту Геллеру на пути отхода пластунов поставить на боевой взвод растяжку.

Мина сработала, когда двое возвращались с поклажей. Остальные, как предполагал прапорщик, не побежали от грузовика, а залегли в кювете.

«Вора, кто б он ни был, взять живым», — прапорщик помнил слова командира полка полковника Замятина. Ради языка и была продумана эта операция.

В направлении грузовой машины Геллер выстрелил из ракетницы. На какое-то мгновение вокруг стало светло, как днем. По месту засады саперов ударили сразу два гранатомета.

В ответ открыл огонь из автомата Иван Кияшко. Стреляли отовсюду. И тут под шум стрельбы из ближайшего терновника выскочил человек. А ведь час назад это место было тщательно проверено.

Человек в черном оказался в пяти метрах от снайпера. Тот увлекся стрельбой по кювету и не сразу заметил опасности.

Человек украдкой обходил снайпера сзади, в руке он держал то ли пистолет, то ли нож. Уже не было времени схватить лежавший рядом автомат. И сержант Геллер тоже помочь не мог. Они оба не успевали. И тогда прапорщик в три прыжка бросился на человека в черном. Тот взмахнул ножом, прапорщик почувствовал, как лезвие ножа полоснуло по куртке, вошло в плечо. Железными пальцами правой руки он перехватил руку с ножом, присев, подставил раненое плечо под локоть нападавшего, и в следующий миг услышал, как глухо хрустнул локтевой сустав. Человек в черном жалобно взвыл и, придавленный к земле мускулистым телом прапорщика, почти без сопротивления дал связать себе руки.

Захватили тогда двух нападавших, и то лишь потому, что они были ранены. Остальным удалось уйти. Не унесли и муляжи мин. Муляжи могли пригодиться и для следующего раза, хотя следующего могло и не быть. Басаевцы — ученики особые, свои ошибки, как правило, не повторяют.

Пойманных под усиленной охраной отвезли в госпиталь. Здесь осмотрели и перевязали раны, перевязали рану и прапорщику Перевышке. Зашивал порез светлобровый лейтенант, недавно прикомандированный из Воронежского гарнизонного госпиталя.

— Я знаю вас, товарищ прапорщик, — колдуя над порезом, говорил лейтенант. — Вы сопровождали гроб с телом капитана Калтакова. А с Тамарой Георгиевной, женой капитана, мы учились на одном курсе медфака. Тамара — врач от Бога. Прирожденный хирург. И женщина компанейская. А вот не повезло. Вряд ли она встретит такого человека, как Миша Калтаков. И дочка осиротела. Девчушка славная. Скоро в школу пойдет.

Из его слов получалось, что он знал эту семью уже не первый год, с Тамарой сначала учились вместе, потом жили по соседству, в одном доме. Их отцы работали в туполевской фирме. Дом принадлежал этой фирме, был одной из первых послевоенных построек. Дом добротный, двухэтажный, возведенный руками немецких военнопленных.

— Вы давно видели Калтакову? — пересиливая боль, спросил Никита не в меру разговорчивого хирурга.

Обычно в таких случаях врачи отвлекают от боли. Местная анестезия не помогала, и раненый остро ощущал каждый укол иглы.

В операционной было душно. Хотелось выпить чего-то кислого и холодного. Обычно в таких случаях помогает клюквенный морс, но где в эту пору достанешь клюкву? Это в Воронеже, на центральном рынке, она бывает, и то зимой, когда перекупщики ее привозят с московских рынков. В Чечне обычно пьют молочный напиток, напоминающий кумыс.

Между вопросом и ответом наступила продолжительная пауза. Возникло недоброе предчувствие: не случилось ли чего с Тамарой?

Закончив зашивать рану, лейтенант ответил:

— Видел… на той неделе. Меня отозвали из отпуска. Здесь у вас много раненых. Кто-то басаевцев торопит. Или денег им подбросили, или наоборот…

Что много раненых, вся Россия знает, а вот как справляется с горем Тамара, Никите хотелось услышать из уст человека, который недавно видел жену покойного друга. Сознание никак не хотело воспринимать слово «вдова». Тамаре не было и тридцати, когда она осталась вдовой с малолетним ребенком на руках.

— У нее опять шок, — со вздохом произнес лейтенант. — Случилась авария…

— Клава?!

— Слава богу, с дочкой обошлось. Погибли другие… Детский сад выезжал за город. К Дону. Тамара собрала девочку, но на автобус опоздала. А вечером узнала, что автобус, в котором ехали детсадовские детишки, разбился. Не обошлось без жертв.

Новость потрясла Никиту. «Клава могла погибнуть!» Он уже не чувствовал боли. Мысль была занята одним: немедленно связаться с Тамарой. Подбодрить! Успокоить! Из городка можно выйти на Воронежскую городскую сеть только через штаб армии. Но прапорщик — не генерал. Генералы дозваниваются. Может, попросить командира полка? Полковник Замятин в таких случаях человек добрый. В просьбе не откажет.

Никита набрался решимости, обратился к командиру полка.

— Только после полуночи, — пообещал полковник. — Кто там у вас? Невеста?

Никита не нашелся, как ответить, стушевался, покраснел. И полковник все понял.

— Жениться вам пора, товарищ Перевышко.

— Потом. Вот покончим с бандитами…

— Это будет не скоро.

— Понимаю. Кому-то не хочется войну кончать…

Чтобы не мусолить осточертевшую тему, полковник вернулся к приятному разговору.

— А в парубках вы засиделись, — уже улыбчиво продолжал полковник, намекая на то, что на Украине долго не парубкуют, если хотят завести семью. — Мы вас к ордену представили. Обрадуйте невесту.

Никита будто не услышал этих слов. Если считать невестой Юлю Пунтус, то она была просто соседкой, жила через три двора, была на целых пять лет моложе. И переписку затеял не он, а она, и адрес узнала случайно. Чтобы не слоняться без дела, в летние каникулы работала почтальоном. Родители, как и других своих детей, деньгами ее не баловали, учили зарабатывать. Каждый раз, разнося почту и вручая Перевышкам «Сельские новины», газету, которую они выписывали, видела напряженный взгляд Клавдии Петровны, своей учительницы. Юля догадывалась, что она ждет писем от своих сынов, а сыновья как будто забыли своих родителей.