Чтение онлайн

— Семечко лежит, лежит, Дождик с неба побежит.

Солнышко ласкается, И цветок расправится.

Тамара уставилась в звездное небо, но Глебу показалось, что она смотрит в глубь его души.

— Тома, ты меня называешь цветком? — начал он осторожно.

— Цветок внутри. Он хотел родиться, а ты ему не дал. Но он все равно скоро родится. Спой мне песенку.

Глеб опешил.

— Да я не умею. Спой ты, а я послушаю.

— Нет, — она принялась теребить веревочку в его волосах. Это могло продолжаться довольно долго.

— Ну ладно, я попробую…

И начал, первое, что подвернулось на память:

«Ну вот и исчезла дрожь в руках, Теперь наверх. Ну вот, сорвался в пропасть страх. Навек, навек…» На первом четверостишье получился речитатив. Но в какой-то момент голос обрел уверенность, и песня устремилась в прозрачную ночь куплет за куплетом. Допев последнюю строку, он подумал вдруг, что сегодня тоже была среда, как в горной балладе поэта, имя которого затаилось под тенью кода «В.В.», но «тепло» пронеслось сквозь время и смерть, и навсегда осталось рядом как мудрый надежный друг.

Сенокос считался в деревне святым делом, в котором участвовали все мужчины. Для Глеба это был праздник: прекрасное утро, роса, жаворонки в синем небе. Они двигались ступенчатой шеренгой, дружно взмахивая косами. Первым шел Батяня, за ним Кожемятов, Карпов, он — Глеб, и немногословный пасечник Бабаев. На июньском сенокосе помогал Вовка-урка. Но вот уже месяц, как он ушел из деревни. Мнение по этому поводу было единым: опять что-нибудь натворит и сядет.

Тетя Вера и Елена принесли косарям завтрак. Тамара, сопровождавшая Глеба с раннего утра, приняла у молодой Семеновой корзину и аккуратно расстелила на траве белое полотенце.

Мужики деловито делили хлеб, передавали друг другу крынку с молоком, Бабаев сидел в сторонке и самозабвенно точил косу. Обычный день деревни. Но Глеб чувствовал себя некомфортно. Необъясненное вонзилось в грудь гадкой колючкой и канючило: придет Плохо… Пришло Плохо… Случилось Плохо!

Глеб вскочил на ноги.

— Ты чего? — удивился Кожемятов.

— Не знаю, — парень смотрел на деревню. Отсюда были видны только задворки последних домов, в том числе и избы Семеновых.

— Сынок, что случилось-то? — отложив краюху, поднялся Борис Сергеевич. — Глеб. Эй! Да что с тобой?

— Надо домой поспешить, — произнес он. — Там что-то не так.

— Димка? — побледнел Кожемятов. Уж кто-кто, а он теперь с потрохами мог довериться соседу.

— Нет. Идемте!

Мужчины, удивленно переглядываясь, стали собираться. Тамара не шелохнулась — сидела на пригорке, сжавшись в комочек, и смотрела в землю.

— Тетя Вера, не отпускайте ее от себя, пожалуйста, — обронил Глеб, не сводя глаз с Семеновской избы.

— Не отпущу, не отпущу, — женщина забеспокоилась.

Вдруг на тропинке показался человек. Хромая, он ковылял в сторону заливных лугов. Дед Воеводин. Обычно дальше своего огорода он не выходил, ноги не держали. А тут изо всех стариковских сил шел, нет — бежал к мужикам.

Глеб ринулся навстречу. Когда его и старика разделяло метров сто, тот узнал парня, опустился на землю и, задыхаясь, крикнул.

— Чужаки, сынок!

Глеб подскочил к деду. Еле переводя дух, Воеводин продолжал:

— У Семеновой громят. Скорее, Глебушка, скорее!

Мужики безнадежно отстали, и Глеб оказался в деревне первым. На дворе у Семеновых царил настоящий разгром. Три мотоциклиста в размалеванных шлемах носились по двору, орали и давили кур. Два мотоцикла стояли на улице тут же, а еще один — возле избы Кожемятовых. Наездников не было видно, значит, орудовали в избах.

— Прочь отсюда! — гаркнул Глеб, да так, что задребезжали стекла.

Мотоциклист во дворе развернул свою машину и понесся на парня. Тот отскочил, запрыгнул на крыльцо и ворвался в избу. Мать Елены лежала на полу в луже крови. Два детины с татуированными бритыми головами ворошили сундук. Икона Богоматери, небрежно обернутая сорванной со стола скатертью, выглядывала из-под мышки бандита.

Глеб на мгновение замер. Седые волосы женщины перемазаны кровью, белый платок сбился на шею. Белое и алое — как призрак насмехающейся смерти. И Глеб рассвирепел.

Мотоциклисты во дворе, наверное, удивились, когда их товарищ вылетел из окна и мешком рухнул в кусты сирени. Другой скатился по ступеням и едва не угодил под колеса своего приятеля. Чернявый загорелый парень в порванной рубахе появился следом, схватил затормозивший мотоцикл вместе с водителем и вышвырнул за забор. Ошалевший от этой сцены второй наездник был вырван прямо из седла и отправился вслед за первым. Мотоцикл, по инерции сохранив равновесие, прокатился дальше и грохнулся в курятнике. Третий бандит, выруливший из-за угла сарая, на ходу доставал пистолет. Слепой выстрел прогремел над деревней. Глеб метнулся в сторону, прыгнул на стрелка, свалил в пыль и пригвоздил к земле мощным ударом в грудь.

Бабий крик и гневная мужицкая брань перемешались с рокотом моторов. Косари подоспели вовремя. Все их оружие — лютая ненависть к мерзавцам, вторгшимся в мирную жизнь родной деревеньки — оказалось куда действеннее, чем тщедушные финки и металлические заточенные прутья. Отбиваясь от озверевших мужиков, двое из шайки оседлали свои мотоциклы и погнали в лес.

Глеб выскочил на улицу, когда Бабаев с непроницаемой миной профессионально обрабатывал незадачливого разбойника, посмевшего наставить на него нож. Где-то в подсознании у Глеба мелькнуло: пасечник был солдатом. Во дворе Кожемятовых истошно завизжала женщина. Парень в мгновение ока оказался возле изгороди. Кожемятов, багровый от гнева, размахивал косой, а бандит обхватил его жену мускулистыми ручищами, прижимал к ее горлу тесак и грязно ругался. Глеб, не задумываясь, подхватил увесистый камень и швырнул в голову насильника. Тот охнул и выпустил свою жертву. Женщина тотчас кинулась в дом к детям, а муж полосонул мерзавца наотмашь, да в ярости промахнулся.

Повязать компанию не удалось. Оставшиеся четверо бандюг, помятые и побитые, на двух мотоциклах укатили прямо по полю. Вслед им неслись проклятия.

Глеб выволок из курятника застрявшую там машину. Тело и руки помнили все необходимое. Он рывком повернул ключ, втопил стартер — догнать и мокрого места не оставить!

Но тут рядом появился Батяня.

— Остынь, сынок. Пусть убираются, — он крепко сжал плечо парня. — Они уже не вернутся сюда.

Глеб отдернул ладонь от ручки газа, как от кипятка, и, качнувшись, уронил голову на руль. В ушах начинало противно звенеть.

— Не поранили тебя? — Борис Сергеевич старался заглянуть в его лицо.

— Нет. Как там Семенова?

— А что?

Глеб выпрямился. Никто еще не зашел в разгромленный дом, и раненая женщина до сих пор истекала кровью!

— О, черт! — он бросил мотоцикл и взбежал на крыльцо.

Тетя Вера оторвала рыдающую Елену от матери и увела в свою избу. Старшая Семенова лежала на кровати в горнице у Карповых, тяжело дышала и бормотала молитву. Глеб стоял в сенях что называется — никакой. Он бы и сам не охарактеризовал свое состояние точнее. Тамара жалась к нему и тихо всхлипывала.