Чтение онлайн

Борис Сергеевич и Карпов прошли мимо.

— Как она? — Глеб отлепился от дверной колоды.

— Худо. Сотрясение, видать, и крови много потеряла, — пробурчал бывший адвокат. — Ах ты, ёрши-болотные! В город пойду! В милицию, что б им пусто было! Да как же это можно! Вот так, ни за что да ни про что!

— Помолчи ты, Михалыч, — перебил Батяня. — Кто нами заниматься будет? Ну, примут заявление, расспросят для порядка. Думаешь, сюда поедут? Следствие проводить? Держи карман шире!

— Они за иконой приходили, — Глеб тяжело вздохнул.

— Да откуда ж они про нее знали? — вскинулся Карпов. — У нас на десятки километров вокруг — ни жугленка!

— Вовка-урка мог ненароком навести. У пьяного язык, что помело, — Глеб медленно вышел на улицу. Стены душили. Не хватало воздуха. — А вещь и впрямь очень ценная, — продолжал он, когда мужики появились на крыльце. — Это и не икона, собственно. Я ее сегодня в руках держал, рассмотрел. На иконах христиане никогда не изображают младенца-Иисуса голым. Это картина конца семнадцатого начала восемнадцатого века, Австрия или Германия, не знаю точно. За такие штуки на аукционах золотые горы отваливают.

— Дела-а, — протянул Карпов. — А ты, смотрю, не только богатырь, да еще и ходячая энциклопедия!

Глеб вяло повел головой: мол, таким получился.

Борис Сергеевич жестоко ошибался, когда говорил, что грабители удрали. Переждав в лесу, они вернулись в тот час, когда затихшая деревня уснула после тяжкого дня. Они не рискнули нападать открыто: урок мужиков оказался достаточно убедительным. Один с двумя машинами остался на стреме за околицей, а двое тайком пробрались на задворки. Был бы жив Снежок — старый верный пес, поднял бы тревогу, уберег от беды. Но собак в Белкове не держали вот уже год.

Горящая тряпка бесшумно залетела в оконце сарая. Пулей метнулась прочь перепуганная кошка. Бандиты вернулись к мотоциклам, дождались, когда огненный факел полыхнул над домами, победно завопили и, отомщенные, скрылись в лесу.

— Горим!! Мамочки, горим!!

Женский голос пронзил звездную ночь. Огонь пожирал Кожемятовский сарай, жадно перекинулся на хлев, облизал крышу бесхозной избы. Не прошло и десятка минут, как пылали уже три дома.

Тушили землей, без устали таскали из ручья воду, били тряпками и брезентовыми жгутами. Соседки выволокли из избы неходячую бабку Воеводину. А ну как займется вся сторона улицы! Глеб то пинками, то почти на плечах эвакуировал коров — кормилиц всей деревни. Метались слепые от огня обезумевшие куры. Отчаянно ржал Гнедой, наскоро привязанный к дереву на опушке. Елена, прижав к груди злосчастную икону-картину, голосила на всю округу: «Господи, где же твоя справедливость, Господи! За что ты нас, Господи!» К утру огонь был побежден. Серьезно никто не пострадал, не считая задохнувшейся козы и нескольких гусей. Но изба Семеновых сгорела дотла, погиб в огне добротных скотный двор Кожемятовых, рухнул сарай у Воеводиных и превратились в пепелище оба общественных крытых сеновала. Грузовик и трактор Глеб успел откатить к ручью, машины остались целы.

Новое утро. Новая роса. Сейчас бы на сенокос, как водится в эту пору!

Деревня молчала. Потрясенные, люди сидели возле своих и соседских домов, перемазанные сажей, наглотавшиеся гари, бледные и измученные.

Ощущение зреющего внутри взрыва заставило Глеба подняться и пойти прочь. Его лихорадило. Что-то с трудом сжималось и разжималось в груди, не давая дышать. Липкий горячий пот тек по лицу, щипал глаза. Он шел к реке, шатаясь, и мысленно уговаривал Тамару остаться в деревне.

Не напугать бы… Только бы ее, малышку, не напугать… У них и без меня достаточно горя… Плохо. Вот это называется плохо.

Он упал у воды. Руки и ноги свело мучительной судорогой. И взорвалось. Распрямилось, как годами стянутая пружина. Ухнуло сердце, воздух с шумом ворвался в легкие. И он закричал. Нечто мощное хлынуло в голову. В глазах померкло. Сознание отключилось.

— Глеб… Ну, Глебушка…

— Оставь его, милая, пусть поспит, — женская рука бережно отогнула ворот рубахи и коснулась горячей груди. — Ох, матушки, голова-то отчаянная. В самое пекло кидался. Угорел. Бывает.

— Тетя Вера, он проснулся.

Глеб как раз начал воспринимать смысл слов над собой. Приподнял ресницы. Тамара.

— Твой цветок родился, — девочка захлопала в ладоши.

— Где я? — он не узнал своего голоса.

— Все хорошо, Глебушка, все хорошо, — тетя Вера мягко отодвинула девочку и мокрой тряпицей отерла его лицо.

Красный след на белесой ткани.

— Что это?

— Пустяки, ссадина, — она еще раз промокнула кровь и устало поднялась. — О корягу на реке ударился. Заживет. Поспи, все пройдет.

Она исчезла из поля зрения. Появилась Тамара.

— Ты нашел свой горизонт? — серьезно спросила она.

— Кажется, я промахнул его с хода… — выговорил Глеб и опять забылся.

По очереди возникали Борис Сергеевич, заставлявший пить какой-то горький настой, синеглазая Тамара, тетя Вера с чашкой бульона, опять Тамара и так по кругу. В конце концов наступило просветление. Глеб долго созерцал дощатый потолок, потом окно, затем собрался с силами и сел. Собственные движения удивили. Ему показалось, что еще миг, и он взлетит над кроватью. Ухватившись за угол печки, он поднялся. Голова кружилась, в горле скопилась горечь.

Хлопнула дверь.

— Э, да ты уже на ногах! — воскликнул Борис Сергеевич. — Доброе утро, сынок.

— Что со мной вчера было?

— Вчера? Да ты два дня пластом лежал! Видать, накопилось: и драка, и пожар. Раньше-то так бывало?

Глеб покачал головой.

— Со мной что-то произошло. Внутри. Здесь, — он прижал руку к груди. — Моя кровь теперь всегда алая. Я стал… как человек.

— Кхе, — Батяня крякнул, подошел к столу и указал Глебу на кровать. — Сядь-ка, сынок. Давай разберемся.

Тот послушно сел.

— Вот что я тебе скажу. Ты это «как» брось раз и навсегда. Помню, говорил мне про индивидов из пробирок. И черт с ними. Ты — не они. И слово-то придумали «индивид». Индивидуалист. Тьфу!..Ты, Глеб, наш парень. А коли наш, так и внутри у тебя всё нашенское. Глянь, вон как ты о корягу приложился. А меня, видал, доска приласкала, когда огонь тушили, — он закатал рукав и показал Глебу глубокую рваную царапину на предплечье. — Что, не одинаково?.. То-то. Вот мы на сенокосе были. Люблю я с утреца: строем дружно «у-ух», и стебли под косой ложатся! А ты?

Глеб улыбнулся.

— Ага. Ну а гады на мотоциклах? Я б их с навозом смешал, будь моя воля. Таких бы… Ладно. А ты что думаешь?

Ответа не потребовалось, все было написано на лице.

— Во-о, — Борис Сергеевич удовлетворенно закивал. — И где, скажи, между нами разница?

— Вы старше.

Батяня расхохотался.

— Ох, уморил! Понял теперь, что я тебе говорю? Да? Ну и хорошо. Сегодня баньку натопим, настой из травок у меня для такого дела есть. Что б всю хворь твою под зад коленкой!