Чтение онлайн

– Они могли бы написать сообщение на животах дельфинов таким же образом, — вмешался Шварц.

– Тогда мы бы сочли это характерным рисунком кожи, а не сообщением, — возразил Сахаров.

– Следовательно, оно упустило бы свой более глубокий смысл: дойти до нас только тогда, когда мы будем способны научно и технически его постичь, — добавил Коньков.

Хельга молча слушала.
– Не обижайтесь на меня, как на дилетанта, — сказала она, — если я вам скажу, всё это меня очень сбивает с толку. Откуда инопланетяне могли знать, что однажды мы захотим проникнуть в мозг дельфина лазерным лучом, что мы вообще изобретем лазер? Может быть, они предвидели будущее? Нет, они, должно быть, открыли тайны природы, о которых мы до сих пор не имеем представления. Их знания, должно быть, превосходят наши; у меня голова идёт кругом от мысли обо всём, что они должны были освоить, чтобы в своих действиях предвидеть научное и технологическое развитие людей.

Амбрасян согласился. Он схватил фотографию и помахал ей, как флагом.
– Должен признаться, я чувствую то же самое. Логический путь? Да, если включить в логику вещей человеческие ошибки и мужество.

– Неужели нужно думать о послании, — вмешался Бертель, — безвозвратно? Возможно, дело в следующем: лазерный луч изменил структуру белка в некоторых клетках до такой степени, что этот узор теперь…? Конечно, это поразительно, особенно повторение; но разве нет таких же и в других местах? Когда я смотрю на них, символы кажутся крошечными ганглиозными клетками, тонкими, вытянутыми треугольниками, которые теперь кажутся чёрными или, скорее, более коричневатыми.

– Но, Бертель, посмотри, здесь чёткая, жирная точка; я сама её увеличила. Она искусственная, это не ошибка в плёнке или что-то в этом роде, — воскликнула Хельга, указывая на это место.

– Тонкие треугольники, — задумчиво повторил Сахаров.

– тонко подмечено. Действительно, линии у символов неравномерной толщины. Тонкие треугольники...»

После этого замечания Ева Мюллер снова потянулась к стопке, пролистала её, вынула несколько фотографий, осмотрела, сравнила; затем посмотрела на Сахарова.
– Почему это не может быть клинопись? Разве не очевидно было выбрать шрифт, напоминающий естественную форму ганглиозных клеток? Любой может увидеть такую надпись на глиняных табличках в музеях; она очень напоминает мне то, что мы имеем перед собой.

– Это предполагает, что незнакомцы знали письменность. Да,если это была письменность майя, я бы вас понял. Если какая-то письменность и существовала, то она точно не была земной.
– Бертель никогда не был таким настойчивым.

– Почему бы и нет...?» — удивилась Ева.

Бертель покачал головой.

Амбрасян затем отодвинул стул.
– Мы завершим нашу консультацию. Фотографии немедленно отправятся к лингвистам со ссылкой на доктора Мюллера. Майя письменность была бы мне тоже понятнее. Должен признаться, товарищи, что меня всё ещё слишком многое смущает в этой области. Вы не будете исключением. Наберёмся терпения и дождёмся мнения экспертов.

Со вчерашнего дня все знали: как и подозревала Ева Мюллер, это была древнейшая клинопись. Лингвисты привлекли экспертов из других стран, ассирийцев, специалистов по Уру, Шумеру и Халдее. Вчера Амбрасян объявил, что начало приблизительно расшифровано; можно предположить, что там можно прочитать: - Мыслящие существа, планета голубая, приветствие, великое знание. Все были глубоко тронуты этим; все, кто ещё сомневался в существовании послания, были похоронены; это были дружеские, радостные, полные ожидания похороны: мыслящие существа, планета голубая, приветствие, великое знание...

Хельга беспокоилась за Бертеля. С тех пор, как было установлено, что существование послания незыблемо, он преобразился. Она знала его целую вечность, прошла с ним через огонь и воду; никогда не видела его таким. Часами он сидел рассеянно, задумчиво, ворча, ворча, словно по её вине не появились ни письмена майя, ни инкские символы. Он сетовал на то, что его теория оказалась ужасной; если это всё-таки клинопись, всё, что он узнал и возвестил об ацтеках, было непонятным, излишним, позорным.

Шварц уговорил его взять несколько выходных. Это его раздражало, словно ему сообщили, что он теперь освобождён от работы. Он

отвернулся от Шварца и побежал к Еве Мюллер. Разговор длился два часа. Они не обсуждали проблемы перевода или толкования слов в начале текста; о послании вообще не упоминалось. Бертель хотел узнать о Переднеазиатском музее в Берлине. Она рассказала ему всё, что знала; она не была экспертом и постоянно подчёркивала это; он вернулся со стопкой книг из библиотеки.

Он забаррикадировался за ней. День сменился вечером, вечер – ночью; он почти не притронулся к еде. Воздух в комнате замер, как и время. Бертель учился. Он делал заметки на листках бумаги, читал и несколько раз тихонько стонал. Однажды он сказал – неясно, обращаясь к Хельге или к себе: - В этом сложном расчёте, должно быть, где-то ошибка, что-то не так. Что он имел в виду, осталось непонятным; Хельга не хотела бы спрашивать. В ту ночь, наедине с Бертелем, без общего разговора, ей было тоскливо.

Так продолжалось несколько дней. Дней и ночей. Когда по радио объявили, что расшифровка сообщения завершена и скоро можно ожидать новостей от Амбрасяна, Бертель собрал стопку исписанных листов и помчался мимо Хельги. В противном случае, по крайней мере, он сказал, что планирует, куда идёт...

Она сидела там, когда в дверь заглянул Шварц.
– Не могли бы вы рассказать мне, что происходит с Бертель?» — спросила она его.

– Можно мне на минутку присесть? Да, Бертель, он опешил. Он долго спорил со мной; теперь он собирается представить боссу новую теорию...»

– Если бы это было хорошо, — вздохнула Хельга.
– Сейчас его речь о Кецалькоатле имела бы такой успех, о нём бы писали газеты по всему миру, академии прислали бы свои рекомендации... Если бы это было хорошо, и он не съехал с катушек... Мне даже думать об этом неловко...

Шварц собирался ответить, когда по громкоговорителю раздалось объявление: - Профессор Шварц немедленно к профессору Амбрасяну, профессор Шварц немедленно к профессору Амбрасяну.

– Вот, я так и думал, он мне позвонит. Бертель за последние месяцы неплохо выучил русский, но я знаю Амбрасяна: бережёного Бог бережёт.

– Меня там пустят...»

– Знаете что? Я беру вас с собой как эксперта. Скорее всего, фотографии с клинописью играют свою роль, как и вырезанные детали из вашей мастерской. Захватите свою рабочую тетрадь, хотя бы для лучшего впечатления.

Когда Шварц вошёл с Хельгой, Бертель был одновременно ошеломлён и смущён.
– фрау Хубер поможет мне расшифровать некоторые фотографии, — объяснил Шварц в ответ на вопросительный взгляд Амбрасяна. В этот момент Бертель понял, как сильно его недавнее поведение, должно быть, оскорбило Хельгу. Он хотел что-то объяснить, пусть даже здесь, при Амбрасяне, но тут армянин сделал знакомый приглашающий жест: - Пожалуйста, профессор Хубер, мы вас слушаем.