Чтение онлайн

В одно мгновение все переменилось. На шестом году Наташу вернули в родное гнездо. Событие, связанное с переменой участи, навсегда врезалось в ее память… Стояла зима. Девочку, укутанную в дорогую соболью шубку, на руках вынесли из возка и доставили прямо в гостиную. Братья и сестры с любопытством разглядывали ее. Мать сдержанно поцеловала девочку и, с неудовольствием оглядывая дорогой наряд, сказала: «Это преступление — приучать ребенка к такой неслыханной роскоши!» Нянюшкам было строго приказано: ребенка от всего привитого в дедовом доме без сожаления отучить. Не прошло и двух дней, как дорогая шуба, предмет общего восхищения детей, была изрезана на муфточки и палантинки для трех сестер.

Между тем дедушкино обожание ничуть не отразилось на тихом и кротком характере ребенка. Внезапная перемена отношения к ней со стороны взрослых не озлобила девочку. Она безропотно подчинилась суровому режиму, заведенному в своем новом доме, и выносила его гораздо легче своих сестер. Обстоятельства последующей жизни ее в родительском доме как будто специально сложились так, чтобы предоставлять — сначала девочке, а потом девушке — постоянные испытания для приобретения терпения, смирения, покорности старшим, любви к ближним. Именно этими качествами несомненно должна была обладать будущая жена гения, но об этом речь впереди…

Дедушка Афанасий Николаевич, видимо, сознавая свою вину перед сыном, старался поддерживать добрые отношения с внуками. Он посылал им небольшие подарки, приглашал иногда к себе. Старшему внуку, Дмитрию, наследнику майората, он особенно благоволил: часто писал к нему и, бывало, присылал значительные суммы «для профессоров и наук». В письмах Афанасий Николаевич «деньги» всегда пишет с большой буквы — в знак преклонения перед главным своим кумиром.

«1 ноября 1821 года

Любезный друг Митинька!

На письмо твое скажу тебе, что я требуемые тобой книги „Сочинения Державина и Хераскова“ сколько ни старался искать в библиотеке, но не нашел, да и в каталогах за рукой отца твоегоих вовсе нет, а потому, буде они тебе нужны, то приценись в лавках, что то будет стоить, и уведомь меня, я тотчас на покупку оных пришлю тебе Деньги…»

«27 декабря 1824 года

Любезный друг Митинька!

По письму твоему требование твое охотно выполняю, и в число тобой просимых 1500 при сем тысячу рублей посылаю. Остальные пришлю после Нового Года, но только с тем условием: оных Денег не употребляй ни на что, кроме, как сам пишешь, для профессоров и наук».

«…Милой Ташеньке по просьбе ее семян разных цветов посылаю. Рад тому, что она охотница до цветов, так же как и я. Хоть тем веселюсь, что будет кому со временем и за моими цветниками присмотреть» (из письма Дмитрию от 1820 г.).

В Москве Наталья Ивановна старалась обустроить жизнь семьи так, как полагалось богатым помещикам. Но денег на роскошный образ жизни не хватало. Впечатление о достатке создавалось за счет строжайшей экономии внутри дома. Об обновках думать не приходилось. Младшие дети донашивали то, что становилось мало старшим. Не только какое-либо требование детей, но и необдуманная ссылка на привольную жизнь в прошлом ставилась им в вину. Капризы, шумное веселье строго преследовались.

Наталья Ивановна неоднократно жаловалась свекру на проявлявшуюся к ней враждебность со стороны мужа во время его запоев. «Все его расстройство происходит лишь от большого употребления вина, как он сам мне в оном признался, что выпивал до семи стаканов простого вина». После запоев наступали сильнейшие депрессии, которые, надо полагать, и считали за «психическую» болезнь. Бывали времена просветления, когда отношения между супругами становились нормальными, о чем также сообщала Наталья Ивановна в письмах к свекру, рассказывая, что каждый день навещает мужа во флигеле, где он живет отдельно от остального семейства. «Николай Афанасьевич, кажется, стал лучше, заходит в детскую, на Ташины проказы иногда улыбается».

Но случалось, в доме разыгрывались дикие сцены, подобные той, которую Наташа Гончарова запомнила на всю жизнь. Дело было так. Николай Афанасьевич временами выходил из своего флигеля к назначенному часу и обедал за столом вместе с семьей и домочадцами. Поспешно убирались водка и вино, потому что капли алкоголя было достаточно, чтобы вызвать возбуждение. Если же отцу семейства удавалось перехватить рюмку, то трапеза неминуемо заканчивалась бурным инцидентом. По заведенному порядку никто не смел выйти из-за стола, пока их мать не делала условного знака своей салфеткой. Однажды случилось так, что близорукая Наташа не заметила признаков приближающейся бури. Мать уже сделала знак, и все покинули стол, устремившись наверх, в мезонин, за тяжелые железные двери, открыть которые было нелегко. Наташа не успела выйти из столовой. Разъяренный отец вдруг схватил со стола нож и бросился вслед за девочкой… Лестница, ведущая наверх, в мезонин, казалась бесконечной, отец с ножом в руке почти настигал беглянку: достаточно одного неверного шага, и… трудно предположить, чем могло окончиться это происшествие. Сверху из-за чуть приоткрытой железной двери за дикой сценой с ужасом в глазах следили домочадцы, не в состоянии что-либо предпринять. Еще одно усилие — и Наташа оказалась в безопасности; но каково было ребенку видеть отца в припадке безумия и спасаться от того, кого она не могла не любить.

После подобных то и дело повторяющихся сцен Наталья Ивановна решалась на крайние меры. Для того чтобы оградить детей от опасности, она пыталась добиться признания мужа сумасшедшим, чтобы поместить его в лечебницу. Но каждый раз при появлении комиссии врачей он, на удивление всех домашних, проявлял такое самообладание, что в течение нескольких часов с его уст не слетало ни единого неразумного слова. Николай Афанасьевич толково отвечал на самые замысловатые вопросы медиков и в конце беседы с тонко разыгранной грустью в голосе намекал на затаенную вражду жены, которая исключительно ради корысти преследовала его. Его поведение вызывало сострадание, а Наталье Ивановне решительно отказывали в ее ходатайстве. Так постепенно стало складываться предубежденное мнение о ней современников: «суровая и властная, неуравновешенная и несдержанная», говорили о ней. А в сущности, это была глубоко страдающая душа. Выйдя замуж по любви, Наталья Ивановна надеялась, что всю жизнь будет счастлива со своим избранником. Но уже к тридцати годам эти надежды рухнули. Дом постепенно разорялся, сводные сестры Натальи Ивановны София и Екатерина не только не сочувствовали ее несчастью, но делали попытки лишить ее, как незаконную дочь Загряжского, доли наследства после смерти брата и дяди.

«Поистине тяжело и горько быть несправедливо осужденной своими самыми близкими людьми, особенно теми, с кем прошло детство и юность, казалось бы, эти первые узы дружбы сестер должны остаться неразрывными, так как были завязаны в лета, когда всякое притворство исключается, когда сердца и нравы искренни и правдивы, и, однако, корыстные расчеты меняют все — печальная действительность, вот что мне остается. Единственное удовлетворение, которое я могу противопоставить недоброжелательству, ничем не вызванному с моей стороны, это полное спокойствие моей совести,да будет Бог тому судья», — писала Наталья Ивановна своему сыну Дмитрию.

Смиренная душа Натальи Ивановны, не находя поддержки у людей, со всем пылом обратилась к Богу. Долгие часы проводила она в своей домашней молельне. В ее доме постоянно находили приют монахини и странницы, покровительство которым всегда считалось на Руси признаком благочестивой жизни. Богомольцы и скитальцы хранили в своей памяти множество повестей о житиях святых, о святых местах, о чудесах и необычайных приключениях во время своих скитаний. Подобные рассказы с детства слышали дети Гончаровых. Впоследствии Пушкин не мог не оценить искреннюю религиозность своей «женки», написав в одном из писем: «…благодарю тебя за то, что ты Богу молишься на коленях среди комнаты. Я мало Богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для тебя» (3 августа 1834 г.).

Наталья Ивановна ежегодно ходила пешком на богомолье в Иосифо-Волоколамский монастырь, где проводила до двух недель. В этот монастырь она делала богатые вклады, в нем же и умерла во время последнего своего паломничества, там и похоронена.

Принципы воспитания детей Натальи Ивановны выражены в «Правилах жизни», которые были найдены в записной книжке молодых девиц Гончаровых:

«Никогда не иметь тайны от той, кого Господь дал тебе вместо матери и друга теперь, а со временем, если будет муж, то от него.