Чтение онлайн

В чем лучше сидеть в седле — в бархате или в сукне? Что более соответствует прибрежному ветру и деревьям в парке? Тонкое сукно для прогулки более подходит, но сейчас лето. Суконный кафтан у него очень приличный — рукава, согласно моде, узкие, обшлага украшены пуговицами, обшиты черным шелком с металлической нитью. Но на рукаве вдруг обнаружилось жирное пятно. С первого взгляда не больно-то и видно, но если руку поднять… Нет бы на левый рукав пятно посадить, левая рука у него еще плохо работает.

— Евграф! Где камзол лазоревый из «ткани с насыпью»?

Евграф не отзывался. Видно, уперся куда-то. Наверняка на рынок, он обожает туда ходить. Тетенька еще с утра просила купить померанцев и миндальных ядер для пирога.

Лазоревый камзол как в землю канул, но нашелся другой — с травяным узором, хороший, мелкий, пейзанский узор. Но у ворота пуговицы нет, одни нитки торчат, и подкладка из белого байберика на вид какая-то несвежая.

— Она что, у тебя подкладку, что ли, будет смотреть?

Оказывается, он говорил вслух, оттого и не услышал, как дверь открылась. На пороге стояло инвалидное кресло, в нем царицей восседала тетка, за ней маячило лицо старухи. Все собрались!

— Это кого вы имеете в виду?

— А к кому ты на свидание-то собираешься? Я за тобой внимательно наблюдаю. Совсем ты, милый, за последнюю неделю голову потерял.

— Тетенька, позвольте мне одеться…

— Да позволю, позволю. Только ты перво-наперво скажи мне — кто она. Из каких фамилий? Достойное ли семейство?

Ах, как хотелось крикнуть Матвею в голос: «Не ваше дело!», можно и помягче выразиться: «Это только меня касается», а можно просто промолчать со спокойным видом. Этим правом Матвей и воспользовался. Он с трудом просунул раненую руку в рукав рубахи, оправил кружева. Зеркало маловато… Выбрит отменно, но под левым глазом вроде прыщ… или нет, так только, пятнышко.

Протяжно вздохнула старуха, скрипнули колеса, и, стуча ободьями, кресло покатилось прочь. Варвара Петровна не издала ни звука.

Тут и лазоревый камзол сыскался. И кафтан и камзол шили прошлой осенью по присланным из Парижа патронам. Патронами называли уже раскроенную и вышитую ткань, которую потом подгоняли по фигуре. Матвей эту пару любил, одежда сидела на нем как влитая. Потом долго искал турецкий серебряный мундштук, куда же без этого мундштука на свидание? Лошадь к нему привыкла, с другим мундштуком он ее и не удержит. Все, побежал!

Наутро, когда мрачный Матвей спустился к завтраку, Варвара Петровна вместо приветствия сказала обиженно:

— Ну что? Не слушаешь тетку, вот и получай сюрпризы. Не пришла твоя инкогнито на свидание?

Ответом тетке был обиженный вздох и удивленный взгляд.

— А я еще вчера знала. Раскинула карты — ба-атюшки! За этим и к тебе потащилась. Предупредить. Опасная она, Матвей, дальняя и опасная.

— Что значит — дальняя? — Он язвительно рассмеялся.

— А то значит, что не нашего раскрою. И много у тебя будет из-за нее неудобств и опасностей всяких. Дама червей и не девица. Вдову, что ли, нашел?

Матвей поперхнулся чаем. Напиться бы сейчас в дым! Одна беда — не с кем!

Светский Петербург из-за взятия Дангица прямо с ума посходил. Все восхищались победой Миниха. Тут же вспоминали его прежние заслуги. И если раньше он был толковым инженером, приложившим некоторые силы в строительстве Ладожского канала, то теперь уже никто не сомневался, что он сам этот канал придумал, выкопал и шлюзами обустроил, дабы спасти от бурь и потопления многие русские суда. Военные чины от генералов до унтер-офицеров толковали о реконструкции армии, особенно упирая на то, что Миних уравнял в жалованье русских и иностранных офицеров (раньше русским за службу платили меньше). Но главное, в глазах общества фельдмаршал был теперь гениальным полководцем. Ласси под Данцигом бился-бился, но так и не взял города, а Миних приехал и в три месяца обеспечил славу России.

Дело в том, что русские давно по-крупному не воевали. Это была первая значительная победа в царствование Анны Иоанновны. При Екатерине I не было войн, про юного Петра II и говорить нечего, а здесь Россия взяла на себя ответственность за большое европейское дело и выиграла его, натянув нос и Франции, и Швеции, и даже Порте. Польша в этом списке не упоминалась, поскольку каждому было ясно, что Польше Россия принесла счастье. И по всем параметрам выходит, что «большое европейское дело» выиграл именно Миних.

Бирона вся эта суета раздражала необычайно. Он не завидовал Миниху, нет. Зависть свойственна слабым людям, которые ощущают себя не на месте, а обер-камергер был о себе очень высокого мнения. Он злился на себя самого за то, что своими руками подтолкнул Миниха к славе. Думалось, что поедет этот выскочка и дамский угодник воевать поляков и увязнет там на длительный срок, а он взял и всех победил. И ведь не только одну баталию выиграл, а решил европейскую проблему.

Особенно вывел из себя Бирона мимолетный, в общем-то пустой, но искренний разговор с графом Шереметевым. Бирон держал его за умного человека, а он такое лепит, что уши вянут.

Фаворит ездил по поручению Анны Иоанновны на Зверовой двор. Донесли, что старый леопард, любимец государыни, занемог: то ли перекормили, то ли зверь слишком возбудился от появления самки-леопардихи, которую недавно привезло в подарок восточное посольство. Потом сообщили, что леопард вроде пошел на поправку. Анна никому не верила и попросила Бирона самолично посмотреть, как содержат зверей, хорошо ли кормят, тщательно ли чистят клетки. Чистота, как выяснилось, была на Зверовом двору отменная, звери гладки, шерсть без проплешин, но поди разберись — здоров зверь или болен? Леопард — он не конь, у него свой режим и сроки жизни.

Возвращался Бирон в раздраженном настроении, по дороге заехал развеяться в усадьбу к графу Шереметеву, благо рядом. Фонтанная речка — чистое раздолье. У Шереметева пруды, оранжереи, а вокруг дикий, еще не освоенный мир. Травы стелются под ветром, ветви дерев осеняют лицо благодатной тенью. Настроение у Бирона, считай, поправилось.

Потом они вместе верхами поехали во дворец. Выехали на Большую першпективу, и в тот момент, когда подъезжали к Триумфальным воротам, воздвигнутым два года назад в честь приезда из Москвы Анны Иоанновны, Шереметев возьми и брякни: