Чтение онлайн

— А все-таки Миних молодец. Может быть, он и не достоин триумфа, но овацию заслужил.

Бирон спросил с подозрением:

— Какую еще овацию?

— Ну, овацию… малый триумф. Овация есть пеший триумф, которым удостаивали в древности великих полководцев. Все вроде так же, но скромнее. Герой идет не в роскошной золотой тоге, а в обычной своей одежде, и венок на голове не лавровый, а миртовый.

— Где же Миниху в Петербурге мирт найдем? — спросил Бирон с издевкой.

— Да не в этом дело. Венок можно хоть из березы соорудить. Главное — почет. И оркестр достойный в столице сыщется. Представляете? Впереди идет Миних, за ним армия победителей, потом везут захваченные в битве трофеи. Величественно…

Словно не замечая закипавшего в Бироне раздражения, Шереметев продолжал с увлечением перечислять прочие отличия триумфа от овации, упирая на то, что Миних явно заслуживает первого. При этом он словно подталкивал фаворита: ты там рядом, поговори, открой глаза государыне. Давно у народа не было широких праздников, а теперь самое время. И красиво, и по делу.

«Может Шереметев издевается надо мной», — невольно подумал Бирон. Но лицо графа было столь открытым, простодушным и веселым, что мысль эта казалась нелепой.

Фаворит оглянулся на Триумфальные ворота. Они были деревянными, но раскрашены под мрамор и выглядели очень внушительно. Время еще не смыло позолоту с резных завитушек и акантов над верхней перекладиной, там, где было выставлено изображение Анны Иоанновны в порфире и короне. Ворота эти или арку, как называли сооружение иностранцы, воздвиг Миних, и он же на правах губернатора Петербурга произнес в этих воротах прочувствованную приветственную речь.

Бирон был в бешенстве. До самого вечера он места себе не находил, выискивая способы сокрушения этого доморощенного стратега. Тоже мне, Александр Македонский! Он ему устроит триумф! Что там верещал Шереметев про Древний Рим? Туника, вышитая пальмовыми ветвями? Он погрозил кулаком в сторону запада, где-то там за окоемом обитал его удачливый соперник. Колесница, запряженная четырьмя конями… потом идет войско победителей и захваченная в битве добыча. Экий машкерад! И какую добычу привезет в Петербург Миних? Раненых, искалеченных, несчастных русских солдат! Святая ненависть к возможному сопернику подняла Бирона на такую высоту, что у него увлажнились глаза. Никогда в нем такого не наблюдалось. Надо же, он вполне искренне сочувствовал русским солдатам!

И вот прошло три дня после обидного разговора, и в руках Бирона оказалось письмо от агента Петрова. Нашелся! В отчете ни слова не было о Шамбере, но зато имелась фантастическая, горячая, как праздничный пирог из печи, информация. Миних польстился на взятку! И из чьих рук он принял деньги? Из рук врага, с которым воевал целых три месяца! Миних помог Лещинскому бежать и этим свел к нулю все усилия русской армии.

Новости этой Бирон поверил сразу, не мог не поверить. Она была столь своевременна, словно само небо откликнулось на его справедливый призыв. А там на небе не ошибаются. Слов агента о том, что информация не проверенная, он просто не заметил. Немедленно приказано было выслать Петрову денежное воспоможествование и секретный приказ продолжать наблюдения. Теперь объектом для слежки у Петрова стал сам фельдмаршал Миних.

Бирон сам не заметил, как стал бегать по кабинету. Он то упирался взглядом во французскую шпалеру, изображающую библейский сюжет — Рахиль у колодца, то подбегал к окну, глядя мимоходом на низкое небо, розовую от закатного солнца поверхность Невы. К вечеру сильно похолодало. Как все переменчиво в мире!

Бенгина вошла в кабинет. Одета просто, по-домашнему, только декольте, пожалуй, слишком глубокое, жена всегда помнила о главном ее богатстве — роскошном бюсте.

Ничего этого Бирон не заметил, только подумал бегло — а сколько ей лет? Исполнилось уже тридцать или еще двадцать девять? Если лицо сильно попорчено оспой, а в случае с Бенгиной так и было, то женщина стареет куда медленнее, чем красотки с гладкой кожей. Морщин совсем не видно, а должны быть, ведь не девочка уже…

— Вы чем-то взволнованы, мой друг? У вас нездоровый вид.

— Ах, оставьте, какие у меня могут быть волнения. Все прекрасно.

Тон капризный, взгляд искоса, она знала эту его манеру, поэтому продолжала спокойно и даже участливо:

— А я как раз волнуюсь. Их величество ждет вас. Ужинать будете в голубой гостиной. Курица сегодня плохо приготовлена. Назвали-то пышно — пулярка с трюфелями, а эта самая пулярка расползается под ножом, и соус явно пригорел. Правда, очень хорошая ветчина и языки копченые. Да и кулебяка отличная. Я буду ужинать с детьми, — добавила она деликатно и вышла.

Государыня была в отличном настроении, поглядывала на фаворита томно. Вот про Анну Бирон помнил все: и возраст, и день рождения. Она моложе его на три года. Неужели у него тоже такие дряблые щеки? Он вздохнул и принялся за еду. К счастью, женщины его мало интересовали. Он и в молодости не был особо охоч до них, а уж сейчас то мечтать об усладах любви. Увольте…

— Анна, я должен говорить с вами.

Она вскинула удивленный взгляд, мол, хочешь говорить, так говори. Зачем такие вступления?

— Может быть, это и не столь важное сообщение, чтобы портить вам ужин. Но я должен предупредить, — и он положил перед царицей письмо агента Петрова.

Она покорно начала читать, но быстро отложила бумагу.

— Ты, мой милый, лучше своими словами перескажи, что-то у меня глаза болят.

Еще бы они не болели. Анне давно надо было носить очки. Но эта мода пока не привилась на Руси. Очки не красят, а уж если человек вынужден ими пользоваться, то делает это очень интимно. Бирон пересказывал текст ровным голосом, ни намека на злопыхательство, только любовь к истине. Царица внимательно слушала, потом спросила:

— Этому агенту можно верить?

— Я за него головой ручаюсь, — твердо ответил Бирон, абсолютно уверенный, что никогда, ни при каких раскладах, хоть насочиняй он с три короба, его красивая голова не расстанется с телом.

— Плохо, — сказала Анна.

— Да уж куда хуже.

— А кто знает об этом письме?

— Никто. Только вы и я.

Он ждал продолжения разговора, но его не последовало. Успех следовало закрепить. Фаворит сделал красивый, легкий жест рукой, словно отгоняя от стола заботы сегодняшнего дня, потом улыбнулся ласково и призывно. Анна сразу почувствовала перемену настроения.

Про царицу говорили: красавицей не назовешь, но черты лица «не без приятности». Но чем Анна действительно умела пленять, так это голосом, и пользовалась им умело, как музыкальным инструментом. Голос ее вдруг приобретал совершенно особенный тембр, становясь грудным, округлым, певучим, чарующим. В такие минуты Бирон мог говорить о любви без малейшей натуги. Ах, Анна…

«Ну что ж… Это победа», — размышлял Бирон, оставшись, наконец, один. Плоды этой победы он увидит потом, но сейчас хотя бы можно передохнуть. И никаких оваций. Он опять, на этот раз уже спокойно, проделал путь от шпалеры до окна. Было совсем темно. Внизу на набережной медным блеском отливали бляхи на гренадерских шапках охраны. В красных опушках сверху этих шапок ему вдруг почудилось что-то неприятное, более того — угрожающее. О чем он подумал, что вспомнил?

Выражение самодовольства сползло с лица его, как неряшливо стертый грим. У Бирона появилось такое чувство, словно он подслушал чей-то опасный разговор. И очень неприятно было сознаться, что он просто вслушивался в собственный внутренний голос. «Ты же сам совсем недавно, днями, как говорится, надумал продаться кардиналу Флери», — увещевал этот тусклый, назойливый голосишко. Это что же получается? Где-то в глубине его сознания живет некий опасный тип, который только прикидывается Эрнестом Бироном, а на самом деле есть дурак и плут. «Да как тебе такое в голову могло прийти? — обратился он чуть ли не с визгом к своему внутреннему голосу. — Такое простительно отроку-несмышленышу, а тебе, болвану, уже полных сорок три!»