Чтение онлайн

— Я бы узнал, где вы живете, и как-нибудь с вами познакомился бы.

— Познакомился бы… — передразнила я его. — Уже примелькавшись, намозолив глаза, надоев своими преследованиями? Эх ты, чудо морское!

Я заметила, как упрямо шевельнулись желваки на его крепких скулах. Он самолюбиво промолчал. — И потом я гораздо старше тебя…

— Для меня это не имеет значения.

— Но для меня имеет. Ты об этом не подумал? Сколько тебе лет?

Он опять шевельнул желваками, но все-таки ответил:

— Восемнадцать… Но мне дают гораздо больше. А через несколько лет разница вообще не будет заметна…

— Как раз наоборот, — весомо сказала я. — Ладно, про води меня до дома, поболтаем… — Я усмехнулась, — заодно и адрес узнаешь.

— А где вы живете? — встревожился он.

— На Тверском бульваре.

— Так близко!

И столько в его возгласе было мальчишеского разочарования, что я рассмеялась. Он же не знал, что я его сбывающаяся мечта. Будущее для него было по-прежнему скрыто романтическим туманом. Это для меня его будущее было яснее ясного, хотя… Я повнимательнее пригляделась к нему, тем более что из тенистой аллеи бульвара мы вышли к новому памятнику Гоголю, вокруг которого горели большие, якобы старинные фонари.

У него был высокий лоб, прорезанный не глубокими, но вполне заметными, взрослыми морщинами, греческий нос почти без переносицы, густые брови, которые он постоянно сурово хмурил, чтобы казаться старше, большие глаза с чуть опущенными книзу внешними уголками, высокие скулы и по-юношески впалые нежные щеки с едва заметным пушком; небольшой, но крепкий подбородок он явно уже брил. Губы его были крепко сжаты, но их мягкий рисунок выдавал слабость характера. — «Если он отрастит бороду, — подумала я, — то в профиль будет очень похож на Фиделя Кастро». Нечего и говорить, что это сравнение свидетельствовало в его пользу. Фидель мне, как и всем женщинам СССР, в то время очень нравился.

Он тоже воспользовался светом фонарей, чтобы рассмотреть меня повнимательнее.

— Ну и как? — спросила я улыбаясь.

— До вас я был влюблен в Аллу Ларионову. Вы прекраснее!

— Ого, какие мы слова знаем! — весело сказала я.

Он оказался очаровательным мальчиком. Очень начитанным, остроумным, порой до дерзости… Но это оттого, что еще не четко ощущал границы хорошего тона.

Вдруг выяснилось, что он знает наизусть моих любимых Хайяма и Катулла. Кроме того, он прочитал мне незнакомые стихи Максимилиана Волошина, Гумилева, поразил словом «акмеисты». Он мне рассказал, что еще в школе он спас из сетки с макулатурой толстенную книгу «Антология русской поэзии XX века» 1924-го года издания.

Я предположила, что он, наверное, и сам пишет стихи, но он стал смущенно отнекиваться… Потом признался, что писал, но давно уже бросил, потому что стихи были очень плохие. А писать он собирается прозу. Что любимый писатель у него Хемингуэй… Черная одежда на нем — это не просто так. Он носит траур по «папе Хему» который неделю назад застрелился… А раньше его любимый писатель был Ремарк… Лучшая его книга «На Западном фронте без перемен» хотя «Три товарища» конечно, тоже неплохая вещь.

Он жил где-то на Шаболовке, в самом конце. Когда я озаботилась, как же он будет добираться до дома, он на полном серьезе сказал:

— Дойду пешком. Я очень сильный и выносливый, — добавил он совершенно серьезно.

— А как же родители? Они же будут беспокоиться.

— Они спят. Мне не впервой так поздно приходить.

Мне показалось, что он неохотно говорит о родителях.

Я стала его осторожно выспрашивать, и оказалось, что и вправду он не очень с ними ладит и практически только ночует дома.

Он с большим юмором рассказал, как его за хулиганство выгнали из школы, из восьмого класса, как он четырнадцати лет пошел на работу учеником электрика, как учился в вечерней школе, из которой его отчислили за прогулы. Потом отчим, работавший директором типографии в подмосковном Реутове, посоветовал ему поступить в полиграфический техникум имени первопечатника Ивана Федорова.

Он не хотел туда поступать и решил завалить первый же экзамен по литературе, но учительница раскусила его намерения и хитростью вытянула из него блестящий ответ.

Техникум он бросил. Просто перестал туда ходить. И теперь у нет на руках нет никакого документа об образовании…

Когда мы дошли до моего дома, он с такой щенячьей грустью посмотрел на меня, что я сжалилась над ним и сказала, что теперь я его немножко провожу…

Мы спустились по улице Герцена до Манежной площади, оттуда прошли к Библиотеке имени Ленина, постояли там. Уличные часы на углу показывали половину второго. Прошла колонна поливальных машин.

— Мое такси уехало… — вслед колонне усмехнулся он.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Юра… — слегка запнувшись, ответил он. — Дурацкое имя. Юра как-то по-детсадовски, как Вова… А Юрий — слишком официально… А как вас?

— Маша. У тебя есть деньги на такси?

— Конечно, — сказал он. — Только сперва я должен проводить вас, Маша. — Ему было приятно назвать меня по имени. Это означало более высокую степень знакомства.

Около своего подъезда я спросила его:

— Ты есть хочешь, Юра?

— Есть я всегда хочу, — ответил он с усмешкой.

— Голодное военное детство? — спросила я тоже шутливым тоном.

— Нет, в детстве, как мне рассказывают, я лопал черную икру. Жалко, что не помню. А вот сейчас… Я деньги отдаю матери, а она мне выдает на дорогу и на обед, но я эти деньги трачу на сигареты, на кино… Я очень люблю кино… Конечно, дома меня сейчас ждет на столе под салфеткой ужин. Мы живем втроем в одной комнате, и поэтому я съедаю его на кухне, пока соседи спят. Потом я там пью чай, курю, читаю. И обед меня каждый день ждет, но если после работы вернуться сразу домой, то порой бывает сложно уйти…

— Мама тебя не отпускает?

— Нет, что вы! Но она каждый раз спрашивает, куда я иду. Врать я не хочу, а каждый раз отвечать, что идешь гулять с товарищами — постепенно начинаешь чувствовать себя идиотом…

— А на самом деле куда ты ходишь?

— Гулять с товарищами. У меня есть два очень близких друга. Один пишет стихи, а с другим мы три года вместе работаем… Вот с ними я шляюсь каждый вечер… Сейчас их просто нет в Москве.

— А почему ты при мне ни разу не закурил?

— Мои сигареты кончились еще в «Зеленом театре».

— И ты столько терпишь?

— А что делать? — развел руками он. — Был бы один, давно уже полпачки настрелял бы…

— Надо же, какая жертва, — покачала головой я. — Она должна быть вознаграждена. А что ты куришь?

— Днем «Приму», а вечером «KKД».

— А это что за сорт? Я таких не знаю.

— Это Кто Какую Даст, — ответил он, довольный, что хоть чем-то меня удивил.