Чтение онлайн

– Доченька, милая моя,- не выдержав, зарыдал и Внуков А. Н.- Ты видишь, как сложна жизнь, как много в ней грязи, лжи, несправедливости, но пускай все случившееся послужит тебе хорошим жизненным уроком в смысле оптимизма и постижения прекрасности жизни, чего, что уж тут греха таить, зачастую так не хватает современной молодежи, иногда предающейся пессимизму, нигилизму, унынию, а то и голой отрицаловке, неверию во все то хорошее, что существует на земле испокон веку и будет существовать до тех пор, пока останется жива хоть одна душа, пока не потухнет солнце! Верь, дочь моя! Верь во все прекрасное и светлое, ибо дорогу осилит идущий, а обрящется лишь ищущему и верующему!

"Кожаные пиджаки" захохотали, смеялись понятые, Тамара, гражданин М., улыбнулась сквозь слезы Лена, заливался соловьем и Внуков А. Н.

Они смеялись. Давайте и мы оставим наконец печаль и тоже засмеемся открыто, весело, счастливо, легче и интенсивнее, чем раньше. Давайте наконец-то бросим валять дурака. Давайте наконец-то будем как дети!

ГЛАВА 1978

Смертельный зельц

Граждане... послушайте!.. Граждане!.. Дом гостиничного типа, стоящий на пригорке. Балконов нету, за окошками ловко сушится на капроновых лесках расписное человеческое белье. Внутри - бессчетный ряд дверей тоннелеобразного коридора, где малые дети прожигают свое детское время на трехколесных велосипедах. А взрослые идут со свертками и исчезают в дверях. Давайте и мы любезно последуем их примеру, откроем случайно попавшуюся дверь, заглянем, так сказать, для изучения жизни.

Лежал. В этой своей скудной комнате гостиничного типа, где на чисто выбеленных стенах покоились фотографии мелких знаменитостей, а в крохотной прихожей капал кран, и фырчала вода в туалете без ванной, и недвижимо крутился диск слабого электросчетчика, там, в этой своей скудной комнатке, мертвым пластом лежал на полуторной кушетке один бедный влюбленный. Он лежал, лежал, лежал, а потом вдруг очень даже сильно вздрогнул, услышав до боли знакомый, хотя и давно забытый звук тыканья ключа в дверной замок.

– Да неужели уж?
– задохнулся он.

И не ошибся. Это была она, бурно исчезнувшая около полугода тому назад плоть от плоти любимая супруга его, хранительница домашнего очага. Молодая женщина с плачем и сердечным рыданьем упала в ошеломленные объятия бедняка и долго не могла оправиться от заливающих ее прекрасное лицо потоков слез. У мужика тоже поползла по щеке эта скупая и скорбная жидкость.

А за стенами сей комнаты по-прежнему лихо шла жизнь: голосили малые дети и взрослые счастливо звенели, собираясь идти сдавать недельные пустые бутылки, потому что было воскресенье. Жизнь шла, но влюбленные совсем не обращали внимания на эти бытовые звуки, за что и были перенесены чудной силой на уже упомянутую кушетку, где и застыли, не сводя друг с друга сияющих глаз.

– Господи, наконец-то!
– прошептала она.

– Спасибо, спасибо...- лихорадочно бормотал он.- Я уже устал, я стал думать, что... ты... никогда, что... мы... никогда...

– Зачем, зачем, милый?
– запрокидывалась она.- Я все поняла. Да черт же! Пускай хоть всю жизнь теперь и эти вопли за стеной, и эта восьмиметровая комната, и эти рожи. Зато - ты! Ты со мной!

– Но почему, почему, милая?
– запрокидывался он.- Ведь я-то, я-то прежний?

– Потому что ты - мой! Ты со мной. О! Я была... Я побывала...

Я видела людей, и все они хуже тебя! Потому что ты - мой! О, милый мой, дорогой мой, моя плоть и радость моя!..

– Но я... сумбурен. Я... брежу. Я отравляю твою жизнь бесплодными мечтаниями. У меня нет перспектив по работе.

– И не надо перспектив,- умоляла она, теряясь и растворяясь.- Лишь бы ты был, и я была, и наша любовь была.

– А раздражение?

– Наша любовь победит раздражение. Наша любовь. О, милый мой!..

И сплотился тем временем вечер за окном, и вплетались в его сиреневое дыхание густые праздничные голоса отдохнувших горожан. Голоса сталкивались, решали все неразрешимые вопросы. Старики просили кушать, синкопировали резкие гитары, юноши приглашали девушек последовать за ними в темноту.

– Зажжем свечи,- робко предложил он.- У меня опять нету лампочки. Или ты не хочешь?

– Отчего же,- мягко улыбнулась она.- Если тебе хочется, давай мы зажжем свечи, потому что мне теперь всегда будет хотеться того же, что и тебе.

– И мне тоже,- сказал он.

И вот свечи. Две, в тусклых подсвечниках. Две свечи в тусклых подсвечниках, две серые тени метались по стенам сиреневого пространства беленой комнаты.

– Ой,- очнулась она.- Мы ж почти весь день ничего не ели.

– А я сейчас в магазин,- суетнулся было он, но тут же заколебался в задумчивости.

– Вот то-то и оно,- шутливо удостоверилась она.- Пусто у тебя, да и магазин тот давно уже на замке.

– Но я, может, хоть хлебца посмотрю, я сейчас. Или картошек. Лук у меня есть, это я твердо знаю.

– Ох, и все-то ты у меня знаешь,- рассмеялась она. И вынула из своей вместительной сумки почтенный круг колбасы, бутылку вина "портвейн-72" и еще нечто такое что-то розовато-серое.

– Ну?
– изумился он.- Ну ты даешь! Это что?

– А это - зельц,- любуясь любимым, сообщила она.- Такая вроде не то колбаса, не то холодец.

Ну и как мне вам это изложить? Как поймете вы этот счастливый ужин вновь обретенных половин? Нету, нет у меня для этого сил, мало талантов. Это все, наверное, нужно испытать самому. Ровно горели свечи, тихо плыл из репродуктора добрый голос универсального Муслима Магомаева. И все, вся жизнь была бы впереди, кабы не случилось непредвиденное.

– Милый,- вдруг дернулась она.- Тебе не кажется, что нас тошнит?

– Не знаю, любимая. Я сегодня ничего не знаю,- сказал он.

– Ну а мне определенно кажется, что нас тошнит. Может, это зельц? Фу!

– Нет, милая. Это не зельц. Это избыток счастья переполняет нас, как розовый нектар посреди неподходящей обстановки. И если мы умрем, то мы умрем от счастья,- сказал он.

– Ну а мне определенно кажется, что это - зельц. Ведь он пролежал в сумке, в полиэтилене почти весь день,- шептала она, слабея.

– Не надо ссориться,- обнял он ее.

И пала на землю окончательная ночь. Все неразрешимые вопросы были решены. Спали кормленые старики. Утихли гитары. Юноши увели девушек.

Из подворотни вышли бандиты, а в лесу проснулись волки и завыли, завыли на жуткую луну, которая залила своим гнойным сияньем весь наш мир, всю нашу страну, город и раскрытое окно комнаты гостиничного типа.

Где скрутились на столе среди окурков, выплесков дешевого вина и чая окончательно позеленевшие ломтики смертельного зельца. А на полуторной кушетке скрутились, обнявшись, навсегда два трупа, два трупа возвращенных влюбленных: труп некогда робкого человека, не умевшего делать жизненных шагов, и труп его слабой жены. О, ужас! О, горе! О, страх! О, грязь без конца и без края!

Стоп, стоп, стоп! Что я вижу? Вы уходите, вы говорите, что это глупо, что это плохо придумано, что это неприятно, не смешно, что есть вещи, которыми не шутят и не играют, что я кощунствую, в конце концов.