Чтение онлайн

– Город изменился, - говорит Рон.

– До неузнаваемости.

– В Лон Коне всё ещё практикуют...

– Господи, нет, конечно. Люди стали мягче. Больше не могут это выносить. И перестали верить в приносимую таким ритуалом пользу.

– Пользу?

– Вы когда-нибудь слышали о снежных лавинах?

Рон качает головой, отмахиваясь от роя мух, облюбовавших его потный лысый череп.

– Во вторую зиму после того, как мы прекратили проводить ритуал, пришёл жуткий буран. Вот там сошла лавина, - уборщик ткнул пальцем на голую полосу на близлежащем горном склоне. На этой полосе не было деревьев, и спускалась она прямиком к городку.
– Лавина разрушила пятьдесят домов и убила сто тридцать одного нашего. Я до сих пор слышу, как они кричат из-под снега.

– Некоторые сказали бы, что это божественная кара.

– Той ночью я потерял жену и двоих сыновей. После этого почти все уехали. Продали свои земли застройщикам. И тогда начали подниматься новые дома. Сети магазинов. Техасские и калифорнийские.

Он с отвращением обводит шумный городок с подсвеченными улицами и зданиями.

– И, в конце концов, стал таким. Я постоянно говорю, что однажды уеду отсюда. Понимаете, для меня тут совсем ничего не осталось. Это больше не мой городок.

– Зачем вы мне всё это рассказываете?

– Потому что вы, по крайней мере, помните его в те времена, когда он был частичкой рая. Он был прекрасен. Я почти вижу в вас родственную душу.

– Мне пришлось бросить медицинскую практику, - говорит Рон.
– Я потерял всё, для чего работал. И долгие годы меня бесило.

– Жаль это слышать.

– Но потом я встретил красивую женщину. И у нас родилось трое красивых детей.

– Рад это слышать.

Рон поднимается на ноги с глухим стоном.

– Моя жена ждёт меня в кофейне.

– Мы не были монстрами...

– Я лучше вернусь к жене.

Рон начинает пробираться в сутолоке на Мэйн-стрит.

– Он канул в лету, - говорит уборщик. Рон останавливается и поворачивается к сутулому, печальному старику на скамье.

– Кто «он»?

– Старый уклад.

– У старого уклада была тёмная сторона.

Рон разворачивается обратно и шагает по сожжённой под солнцем траве. Он пытается вспомнить, какими были эти горы без теперешнего стекла и стали вокруг.

– Как и у всех нас, мистер Шталь, - кричит ему вслед уборщик, - но к чему теперь это вспоминать.

Теперь мы расселились по всей стране. Старые, умирающие или уже умершие. Мы почти приспособились к нелепости повседневной жизни первого десятилетия двадцать первого века. Хотя иногда мы подолгу вспоминаем прошлое.

Ради хроник.

Ради наших собратьев.

Ради наших детей, которые приводят своих детей навестить нас в домах престарелых.

Мы живём так, как должны - в затихающей славной медлительности жизни с её неизменными процессами:

удовольствие от пищи, посаженной и выращенной прямо у тебя за порогом дома.

Порядочность.

Общность.

Уважение к старым традициям.

Мы рассказываем всем, кто слушает, но, в основном, напоминаем самим себе, что некогда жили в прекрасном маленьком городке в прекрасной маленькой долине, где жизнь была яркой, насыщенной и медленной.

И однажды кто-то спросит нас: «Почему нельзя вернуть всё, как было?»

И мы им ответим: «Жертвы».

«Больше никаких жертв».

И они кивнут нам с пониманием, тем особым снисходительным кивком, которым стариков одаривает молодёжь, понятия не имеющая, что мы имеем на самом деле в виду.