Чтение онлайн

— В упор стреляли, — сказал он.

— Тифозные! — сказал усач.

— Без памяти были.

— Да еще и раздели, — сказал мальчик, — чтоб одежда другим не досталась.

Не успел он это сказать, как вокруг них посыпались пули: немного погодя вдали заверещал пулемет. Над самой головой мальчика просвистела пуля.

— Смотри-ка! — воскликнул он.

— Прячьсь! — приказал Голый и первым поспешил зайти за дерево.

— Не вышел номер! — сказал мальчик.

Голый рассердился:

— Неужто засада?

— И правда, глупо, — сказал мальчик. — Это уж против всех правил!

Они торопились выйти из края смерти. И чем дальше они удалялись от мертвых, тем сильнее их тянуло к жизни, к светлым горизонтам. Они стали карабкаться на новую вершину, откуда должна была открыться новая перспектива.

Крестьянам эти места были знакомы, и они вели колонну кратчайшим путем.

Девушка снова шла рядом с мальчиком.

— Это их немцы прикончили, — сказала она. — Возле нашего села дней десять назад они тоже вот так убили пятерых тифозных партизан.

— Потому и мы их бьем беспощадно. Мы их, они нас. Довольно любопытное времяпрепровождение для жителей нашей планеты. Зачем сидеть дома, работать на полях, фабриках, в конторах, когда можно бить друг друга? Выходит, гораздо интересней поджечь дом, чем его построить, бросить бомбу на город и смотреть, как летят в воздух кровати вместе со спящими людьми, чем играть на сцене в античной трагедии!.. И до чего меня бесит человеческая глупость, сказать тебе не могу… без всякой пощады убивал бы тех, кто убивает… В общем, так…

— Зверь не способен на такие зверства, на какие способен человек.

— Попятно. Звери не умеют мстить, в этом все дело.

Некоторое время шли молча.

— А ты будешь стрелять? — спросил мальчик.

— Буду.

— А почему?

— Как и ты. Чтоб прогнать фашистов и освободить народ, — ответила она заученно.

— Верно, — сказал мальчик задумчиво. — Много есть еще всякого, — добавил он.

Голый не сдавался. Шаг за шагом он одолевал крутизну, словно танцевал какой-то завораживающий танец. И конца этому танцу не было; он шел и шел — даже мальчик удивлялся, откуда у него берутся силы. И, когда на лбу Голого выступил пот, мальчик поспешил на выручку:

— Не могу больше. Не люблю больших переходов, когда нет под ногами доброй пыли…

— Вот дойдем до перевала, — сказал Голый.

До перевала не было и сотни метров, но силы Голого были явно на исходе.

— Дай, товарищ, я понесу твой пулемет, — предложил усач.

— Пулемет? Не надо. Нет, не надо. Какой же я боец, если не могу нести свое собственное оружие.

И мальчик по этим словам, сказанным размеренным тоном, на одном дыхании, понял, что тот смертельно устал.

А с перевала они увидели село.

— Вот и село нового мира, — сказал мальчик. И они пошли дальше, так и не передохнув.

Пройдя еще немного, они оказались под селом — оно раскинулось на крутом склоне, сбегавшем в глубокую ложбину.

— Вот и село нового мира, — повторил мальчик.

— Вот и село, — спокойно констатировал и Голый.

— Первый раз в жизни вижу село, на которое надеюсь, — сказал мальчик.

— На что надеешься? — Девушка заглянула ему в глаза.

— На то, что оно окажется таким, каким я надеюсь его увидеть, — ответил он раздраженно, потому что все же могло случиться так, что село не оправдает его надежд.

Девушка, наморщив лоб, замолчала, так и не поняв его мудреных слов.

— Итак, перед нами село, — еще раз подытожил мальчик.

Девушка, казалось, боялась села. Там было слишком много глаз. Она не отходила от мальчика, готова была спрятаться за его спину.

— Что, не привыкла показываться в таком обществе? — заметил он.

— Ничего, — протянула она неопределенно. — Что это за село? Не знаешь?

— Село как село, — сказала она.

— Неплохо, если бы оно оставило в нашей памяти приятное воспоминание: «Село в конце пути. Не блещет красотою. И не страшит меня. Под полным чугуном пылает ярко пламя, ха-ха-ха-ха…»

— Так, так, — сказал Голый.

Они шли серединой дороги тесной группой, словно в селе их с нетерпением ждали и они боялись опоздать к пиршеству.

— Вот и пыль, — сказал мальчик.

Шествие возглавлял Голый в своих турецких шароварах, топча пыль огромными ножищами. За ним шли мальчик и девушка, оба застенчиво потупясь. Дальше в ряд шагали трое крестьян, присоединившихся в поле. Последним шел парень с винтовкой. Троица всем своим видом — озабоченными лицами, неестественно широкими взмахами рук — выказывала ревностное служение делу, во имя которого они словно уже начали жертвовать собой. А парень с винтовкой шагал равнодушно, будто впереди его не ждало ничего нового.

— Село, — загадочным тоном произнес Голый, лоб его снова покрыла испарина.

Скоро они вступили в длинную кривую улицу — она то суживалась, то расширялась. По обеим сторонам стояли деревянные ветхие домишки с островерхими крышами. На каждом шагу валялись дрова, сучья, брошенные вещи — прохудившееся корыто для свиней или птиц, прогнившая колода, насест, чурбаны, дырявые ведра. Ребятишки увлеченно играли винтовочными гильзами, пустыми обоймами и итальянской каской.

Дети не обратили никакого внимания на отряд, и все решили, что партизаны здесь не в диковинку.

И действительно, перед одним из домов чуть попригляднее стояла группа людей — несколько партизан из охраны, несколько бойцов и деревенские, мужчины и женщины. Одни стояли и разговаривали, другие сидели — кто у стены дома на послеполуденном солнышке, кто в холодке под развесистой сливой…

Бойцы догадались, что их приход в село не остался незамеченным, что дозорные следили за ними и молча одобрили появление пришельцев.

Голый тут же опустился на землю, у стены дома, его товарищ расположился рядом, девушка присела на корточки возле него, новички остались стоять на ногах.

Люди окружили их. Все они чего-то ждали. По всей видимости, чтоб их приняли в армию. А партизаны в ожидании ужина проводили время в разговорах, рассуждая о проблемах войны и мира на земле. Со знанием дела они приступили к расспросам. Вопросы так и сыпались на пришельцев. Ответы Голого отличались крайней лаконичностью. Отвечать подробнее у него не было сил. Он наслаждался отдыхом. Мальчик отвечал немного подробнее, но как-то нехотя, словно он с трудом расставался с той жизнью, которой жил до сих пор и в которой ему открылся особый смысл. А трое крестьян разговорились — не остановишь! Но их рассказ воспринимали как сказку.