Чтение онлайн

Сократ. Им придётся потерпеть. Думаю, ждать осталось недолго: со дня на день должен вернуться корабль с Делоса, как только это случится, меня убьют.

Симмий. Ты говоришь так, будто это — самое обычное дело.

Сократ. Это и есть обычное дело — для философа. Но — не для жены философа. С тех пор как афиняне осудили меня, я прекрасно провожу время — в кандалах, за сочинением эпиграмм, и самым тяжким испытанием стало ежедневное появление Ксантиппы — с её воплями и приступами любви. Прошу вас, друзья, если она явится сегодня, не пускайте её ко мне!

Кебет. Боюсь, твоя просьба невыполнима, Сократ.

Симмий. Это было бы несправедливо — отказать женщине в проявлении законного чувства.

Сократ. Предатели! Что сказал бы на это Филолай?

Симмий. Сократ, ты вздыхаешь?

Кебет. Ты жалуешься?

Сократ. Глядя на вас, я начинаю сомневаться в практической пользе философии.

Симмий. Сократ не в духе. Кажется, нам следует уйти.

Сократ. Вы не открыли мне, кто этот юноша, который прячется за вашими спинами. Я умру от любопытства, не дождавшись законного наказания, и мои тюремщики будут весьма раздосадованы.

Симмий. Это Федонд, наш земляк. Он так же, как и мы, посещает Филолая, но не слишком искушён в философии, зато известен в Фивах как музыкант. Он пришёл с кифарой.

Сократ. Федонд, я искренне рад. Не знаю, позволят ли нам здесь музицировать, но, в любом случае, благодарю тебя уже за то, что ты решил навестить преступника.

Федонд. Я не думаю, что Муза нуждается в разрешении тюремщиков, и если тебе будет угодно, охотно поиграю сегодня.

Сократ. Мне бы очень этого хотелось. Но прежде чем ты достанешь свою кифару, Федонд, я хотел бы узнать, почему твои друзья полагают тебя неискушённым в философии?

Федонд. Да ведь это — истинная правда, Сократ. Я прихожу к Фи-лолаю слушать. У него хороший голос.

Сократ. Выходит, что тебе довольно музыки, и нет нужды пользоваться речью, чтобы излить себя?

Федонд. Верно. Я не люблю говорить.

Сократ. Всё же я хотел бы, чтобы ты поговорил со мной. Надеюсь, ты не откажешь человеку, который должен вскорости умереть?

Федонд. О чём ты хочешь говорить? Сократ. Расскажи мне о музыке. Федонд. Я лучше поиграю.

Сократ. Поверь, милый Федонд, я прошу тебя говорить не для того, чтобы устроить состязание. В течении жизни мне часто являлся один и тот же сон, правда, видел я не всегда одно и то же, но слова слышал одинаковые: «Сократ, твори и трудись на поприще Муз». В прежнее время я считал это призывом и советом делать то, что я и делал, ибо высочайшее из искусств — это философия, а ею-то я и занимался. Но теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я решил, что, может быть, сновидение приказывало мне заниматься обычным искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться. И вот, приступив к поэзии, я понял, что поэт должен творить мифы, а не рассуждения. Но ведь помимо поэзии есть и музыка, и танец, и прочие искусства. Мне жаль, что всё это осталось для меня непознанным. Я бы хотел понять, что чувствует музыкант, когда играет, в чём его тайна, но, боюсь, у меня не осталось времени узнать это из собственного опыта, поэтому и спрашиваю тебя.

Федонд. Я всегда полагал, что говорить о музыке — пустое.

Сократ. Выходит, музыка достаточно умна, чтобы говорить самой.

Представь, что музыка желает сказать то же, что и всегда, Музыкант но на этот раз — пользуясь человеческими словами и эпитетами, пользуясь твоим собственным языком. Пусть речь твоя перестанет думать о себе и сравнивать себя с речью философов. Нас не интересует, насколько искусно ты говоришь, но лишь то, что ты можешь сказать. Если же ты заблудишься по дороге, обратись мысленно к своей Музе, и она подскажет нужные слова. Федонд. Я готов попробовать, Сократ, если это доставит тебе удовольствие.

Сократ. Тогда давай начнём с самого главного. Верно ли, что музыка имеет божественную природу и дана нам, смертным, для утешения и очищения?

Федонд. Я так не думаю.

Сократ. Начало многообещающее. Давай попробуем разобраться, с чем именно ты не согласен. Федонд. Давай. Что такое, по-твоему, божественное, и что — смертное?

Сократ. Мне кажется, что божественное создано для власти и руководительства, а смертное — для подчинения и рабства.

Федонд. Филолай согласился бы с тобой.

Симмий. Филолай в Фивах. Говори за себя, Федонд.

Федонд. Я не уверен, что божественное и смертное разнятся между собой, и этому как раз научила меня музыка.

Кебет. Зевс свидетель, Федонд, я никогда не слышал от тебя ничего подобного!

Сократ. Это потому, что тебе не приходило в голову, что музыкант может говорить членораздельно. Боюсь, я тоже долгое время так думал, но теперь вижу, что заблуждался. И всё же, Федонд, как божественное и смертное могут не разниться между собой? Не хочешь ли ты сказать, что не видишь разницы между людьми и богами?

Федонд. Разница эта слишком очевидна, слишком зрима, чтобы быть истиной. Тебе кажется, что тело относится к смертной части существа, а душа к божественной, не правда ли, Сократ?

Сократ. Верно. Душа подобна бессмертному, умопостигаемому, единообразному, постоянному и неизменному, а тело — смертному, многообразному, тленному, непостоянному и постигаемому не умом.

Федонд. Давай тогда разберёмся: в каком смысле, каким образом тело постигается «не умом», как ты только что сказал. И для того, чтобы понять это, обратимся к музыке.

Сократ. С удовольствием.

Федонд.Верно ли, что когда музыка привлекает наше внимание, то первым на её звуки реагирует тело? Замечал ли ты, Сократ, что порой думаешь о чём-то своём, но в то же время отбиваешь ритм рукой или притоптываешь ногой в присутствии играющих музыкантов?

Сократ. Замечал, и не раз.

Федонд. Что же заставляет тело совершать все эти странные движения, если душа, которая, по твоим словам создана для руководства, занята совсем другим?

Сократ. Я думаю, что душа заставляет тело двигаться таким образом, отзываясь на звуки музыки.

Федонд. Выходит, что душа это делает, сама о том не зная? Где же тогда её божественное начало, способное объять всё сущее?

Сократ. Пока человек жив, душа крепко связана в теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать всё сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через решётки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве. Поэтому она не способна постичь самое себя, Федонд.

Федонд. По-твоему тело — тюрьма для души, и лишь смерть отпускает душу на волю?

Сократ. В этом моя надежда — надежда философа и человека, который собирается умереть.

Федонд. Я бы не хотел лишать тебя надежды, Сократ. Ты говоришь так, будто наверное знаешь, что я не прав. Я знаю лишь то, что говорит мне музыка.

Сократ. Продолжай, прошу тебя. Я вижу, что напрасно не познакомился с тобой раньше.

Федонд. Музыка подсказывает мне, что тело и душа — едины.

Сократ. Означает ли это, что душа телесна?

Федонд. Это означает, что тело — не просто груз или тюрьма души, но необходимая составная её часть: как палец музыканта, который может показаться кому-то отдельным органом, на деле всецело зависит от существования кисти и вряд ли дотянулся бы до струны, не будь у меня локтя или плеча.