Чтение онлайн

– Она странная девушка, – сонно пробормотал Эндербай.

Монотонные проповеди Руди Доминуса всегда навевали на него дремоту. Ему как-то никогда не верилось, что у него есть какие-то грехи, и сама мысль, что он может трепетать от страха из-за чего-то или из-за кого-то, казалась ему вздором. Но когда говорил Руди, дело было не в смысле его слов, а в том, что они звучали так успокоительно: «Я здесь для вашего блага…» Никто другой, думал Эндербай, не заботился о его благе. Он так долго пытался бороться с подступающей старостью, а вот теперь он нашел человека, который займется этим вместо него. И это было дороже всего, что он имел.

Доминус открыл дверь и придерживал ее, пока Лили Грейс проходила позади него и остановилась у постели. Ее волосы были собраны сзади в длинный хвост, подчеркивая нежность ее кожи; на ней были хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами и длинная, почти до щиколоток, бесформенная юбка, а на ногах – белые носки и теннисные туфли. Она положила холодную руку Эндербаю на лоб.

– Простите, что я покидаю вас, я была так счастлива, что могу помочь вам, я хотела заботиться о вас, но мне пора.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Эндербай, и слезы показались в его открытом глазу. – Больше никогда… Все равно, что плясать в грозу… Хотелось бы мне сплясать с тобой, Лили. Счастливого пути.

Она наклонилась и поцеловала его в руку.

– У вас появится кресло-каталка, а это куда лучше, чем лежать целыми днями в постели. И все-таки одна сторона у вас действует; разве никто не может позавидовать этому?

– Никто, – все-таки он попытался улыбнуться ей. – Прости, что я плачу. В эти дни я плачу по каждому пустяку, ну как ребенок.

– Поплачьте, это хорошо, – она нахмурилась. – Жаль, что я не знаю нужных слов… Руди говорит, что, когда я стану старше, они придут сами, но пока мне трудно… Плакать хорошо, и смеяться тоже. Это часть вашей жизни. Это все равно, как ваша здоровая сторона и парализованная сторона. Вы же все равно целы, только одна часть тела может делать меньше, чем другая. Вы мне верите?

– Нет, – он пристально посмотрел на нее. – Поужинай с нами сегодня вечером, со мной и с Руди. А Сиб не будет. Она работает.

– Я возвращаюсь обратно в школу, Квентин. Разве вы забыли?

Казалось, он смутился.

– А разве сейчас не лето?

– Да, июль. Но у нас летняя школа.

– Где?

– Академия Ренвика. В Массачусетсе. И мне нужно ехать, – она опять поцеловала его. – Я буду думать о вас, чтобы вы поправились, и молиться за вас. Я верю в вас, Квентин.

– Подожди… – здоровой рукой он пытался помочь себе встать, но опять откинулся в постели. – Не уезжай. Школы есть и в Вашингтоне… полно школ. Почему ты должна ехать… куда там?

– В Массачусетс. И еду я туда потому, что так велел мне Руди. До свидания, дорогой Квентин. Я буду за вас молиться. Мы еще увидимся.

– Когда? – спросил он. – Когда же?

– На Рождество, – ответил Доминус. Его голос напоминал толстый бархат после нежного журчания голоса Лили. Он на мгновение положил руку ей на голову, что могло означать ласку или мягкое приказание покинуть комнату, и она вышла.

Руди присел рядом с Эндербаем.

– Ей еще нет пятнадцати, видишь ли, я забочусь о ней и все делаю для ее пользы. Поистине, это мое призвание.

– Выше, – выдохнул Эндербай.

Доминус нажал рычаги на больничной койке, которую Сибилла доставила сюда за день до выписки Эндербая из больницы, и приподнял его, чтобы тот мог сидеть.

– Скоро мы будем ужинать. Может быть, вы хотите чего-нибудь?

– Выпить.

– Ага, – он плеснул глоток виски в большой стакан воды и протянул Эндербаю. – Еще чего-нибудь?

– Поменьше воды и побольше виски. Пожалуйста, Руди, ты что, хочешь убить меня?

Доминус хмыкнул и, помогая Эндербаю придерживать стакан, долил еще немного из бутылки.

– Хватит, Квентин. Воистину…

– Расскажи мне о Лили, – попросил Эндербай.

– Ах да, Лили. Когда-нибудь из нее выйдет превосходная проповедница. Учится-то она у меня, но есть в ней что-то такое, чего нет во мне. То, что она говорила о смехе и слезах, это же здорово. Вы и сами понимаете, конечно, это надо еще отточить и отполировать, но глубина в этом уже есть. У Лили есть глубина. Она еще ничего не знает об этом, и, пока она не будет готова, я тоже ничего не говорю ей, но придет время, и она превзойдет многих.

– Пятнадцать… – произнес Эндербай. – И у нее нет родителей?

Доминус широко развел руками.

– Насколько она сама помнит, в ее жизни были только приюты. Она была маленькой дикаркой, которую переводили из одного заведения в другое, когда она становилась неуправляемой. В то время, как я встретил ее…

– Где?

– В Кентукки. Я проповедовал там, но мои прихожане были слишком бедны, чтобы обеспечить мое существование, и я нашел работу – раздавать рекламные буклеты в вестибюле магазина. Что это, как не трагедия, – заниматься таким делом, имея более высокое призвание? Но все же я толковал людям об их душе, раздавая эти буклеты, вот в этой толпе и оказалась Лили. Такая маленькая, испуганная – она была готова броситься наутек из-за одного грубого взгляда. На ней были потертые голубые джинсы, ковбойка, и ее волосы торчали в разные стороны. Когда я собрался пойти перекусить, она взяла меня за руку, сказала, что хочет есть, но что ей некуда пойти. Заявила, что ей двадцать один год, что она слышала мою проповедь, что она хотела бы научиться этому, чтобы проповедовать вместе со мной. Когда я закрывал глаза, ее голос казался куда более зрелым, чем ее вид, она говорила так трогательно, и, разумеется, она восхищалась мной… Ах, я не помешал вам?

Вошла сиделка, неся поднос с едой.

– Я поставлю это здесь, – сказала она чопорно. Она никак не могла привыкнуть к присутствию Доминуса и была рада, лишь когда ей позволяли суетиться, оставляя пациента с нею на несколько часов. Нагнувшись, она успела утереть Эндербаю рот, прежде чем Доминус мог остановить ее, и побрела прочь.

Впервые с тех пор, как он вернулся домой, Эндербай не набросился на еду, как жадный мальчишка. Глаза его были прикованы к Доминусу.

– Ей не было еще двадцати одного?

– Увы, нет. Ей и четырнадцати-то еще не исполнилось. Но она зарыдала так ужасно, когда я велел ей возвращаться назад в приют, что я решил, что позабочусь о ней лучше, чем они, – кем бы они ни были, – так что, когда до меня дошли слухи о свободной кафедре проповедника в Нью-Джерси, она отправилась туда со мной. Знаю, знаю, – поспешно прибавил он, хотя Эндербай не перебивал его, – так нельзя, забирать ребенка в другой штат, но ведь кроме меня никому этот ребенок не был нужен, а я хорошо заботился о ней. Она была так благодарна, так душевна, что я и впрямь почувствовал себя добрым христианином, хотя я так же слаб, как и все другие. Она держалась особняком, ходила в школу, как послушная девочка, звала меня папой, стирала и готовила и никогда не была…