Чтение онлайн

Юный сын фабриканта Фридрих Энгельс описал в 1845 году «Положение рабочего класса в Англии. По собственным наблюдениям и достоверным источникам» (Die Lage der arbeitenden Klasse in England. Nach eigner Anschauung und authentischen Quellen). Со слов автора, он изобразил «классические обстоятельства существования пролетариата в Британской империи» 73 в форме повествования, объединявшего в себе черты, с одной стороны, рассказа о путешествиях в дальние страны, а с другой – официальных отчетов государственных учреждений об исследованиях, проведенных по поручению британского парламента. Эти так называемые Синие книги (Blue books) и по сей день являются одними из главных источников по английской социальной истории XIX века. Сопроводив описание положения рабочего класса конкретными именами и индивидуальными судьбами, Энгельс смог придать своему обвинительному по характеру труду особую выразительность. Похожим образом поступил позже писатель и журналист Генри Мэйхью, который в 1861–1862 годах опубликовал четырехтомную энциклопедию жизни низших городских слоев «Рабочие и бедняки Лондона» (London Labour and the London Poor), основанную на двенадцати годах наблюдений и планомерно проведенных интервью. Речь шла в данном случае, по гордому заявлению Мэйхью, о первой попытке написания «истории одного народа из его собственных уст» 74 . Фредерик Ле Пле, по профессии горный инженер, изучал с 1830-х годов условия жизни рабочих групп населения во многих странах Европы. На основе этих наблюдений он создал красочные социальные портреты: номадов Урала, кузнецов Шеффилда и углежогов Австрии 75 . Богатый ливерпульский коммерсант и судовладелец Чарльз Бут старался добиться большей аналитической ясности в подробных описаниях жизни лондонских бедняков, руководствуясь как религиозно-филантропическими побуждениями, так и желанием политических реформ. После семнадцати лет исследований он впервые опубликовал свой труд в 1889–1891 годах. Третье издание его произведения «Жизнь и труд народа в Лондоне» (Life and Labour of the People in London, 1902–1903) составляет семнадцать томов. Бут покорял своих читателей огромным количеством конкретных данных, однако он отказался от страшных историй или сентиментальностей и нарисовал, таким образом, скорее строгий профиль поздневикторианского Лондона, чем его пеструю панораму. В отличие от импрессионистски работавшего Мэйхью он использовал методы социальной статистики и тщательно разработанную модель общественных классов. Бут дифференцировал типы бедности и сформулировал используемое до сего дня понятие «черта бедности» (line of poverty). Так был сделан шаг от социального репортажа к эмпирико-социальному исследованию (social survey).

В родстве с социальным репортажем находится жанр реалистического романа, одна из характерных форм литературного творчества в Европе XIX века. Реалистический роман ищет связь с «действительной жизнью», не ограничивается лишь описательным приближением к ней, стремится к исследованию свойственных ей общественных и психологических сил 76 . Оноре де Бальзак в своем цикле сочинений «Человеческая комедия» (La Comedie humaine), опубликованном в 1829–1854 годах, подвергает французское общество своего времени коллективному диагнозу, подобно публичному вскрытию тела общества на операционном столе. Немецкий исследователь Вольф Лепенис отмечает в своей книге о социологии XIX века, что писатель «с небольшой долей самоиронии и большой долей самоуверенности» нарек себя «доктором социальных наук» (docteur es sciences sociales). В романах и новеллах цикла «Человеческая комедия», общим числом 91, Лепенис видит «социальную систему» и в литературной форме обнаруживает «точное отображение того, к чему стремился Огюст Конт, основывая свою социологию» 77 . Действительно, до основания социологии как научной дисциплины (Конт ввел это понятие в 1838 году) писатели были подлинными специалистами по изучению общества, да и позже они составляли продуктивную конкуренцию социологам. Начиная с романа Джейн Остин «Чувство и чувствительность» (Sense and Sensibility, 1811) вплоть до «Будденброков» Томаса Манна (Buddenbrooks, 1901) и романа «Мать» Максима Горького (1906–1907) через XIX век простирается длинная цепочка романов социально-бытового жанра, из которых можно извлечь столько же информации о нормах, манерах поведения, статусных различиях и материальных условиях жизни, как и из трудов по социологии. К важнейшим свидетельствам об истории общества, нравов и ментальностей века относятся произведения таких писателей, как Джеймс Фенимор Купер, Генри Джеймс, Чарльз Диккенс, Джордж Элиот, Энтони Троллоп, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Иван Тургенев, Лев Толстой и Теодор Фонтане.

Насколько широко распространился по миру описывающий настоящее время «реалистический» роман за пределы трех для него самых важных национальных литератур – французской, английской и русской? 78 В некоторых культурных кругах он утвердился уже в XIX веке, в других позже, а в иных так и не нашел своего места. В США после окончания Гражданской войны 1865 года реалистический роман занял место главной инстанции критического протеста против бытующих культурных конвенций и против разрушения социальных ценностей под воздействием ничем не скованного индивидуализма 79 . В Европе существуют значительные национальные литературы, такие как итальянская или венгерская, в которых социально-реалистическая проза, в жанровом плане отличающаяся от исторического или психологического романа, существовала в XIX веке не в центре, а на обочине литературного процесса. В то же время среди произведений менее известных в мире литератур можно найти выдающиеся примеры романов, в которых авторы глубоко осмысляли проблемы общества своего времени. Как прямое продолжение проекта «Человеческой комедии» Бальзака португальский писатель Жозе Мария Эса де Кейрош задумал литературный цикл «Сцены португальской жизни» (Cenas de vida portuguesa), с целью создать панораму всех слоев современного общества своей страны. Лишь некоторые части этого замысла были реализованы, в частности роман «Семейство Майя» (Os Maias, 1888), отображающий салонную жизнь Лиссабона 1870-х годов. Польскому писателю Болеславу Прусу удалось в эстетической форме изобразить проблемы своего времени. В романе «Кукла» (Lalka, 1887–1889) он с особой резкостью обрисовал отношения между дворянством и буржуазией. Похожее место в норвежской литературе занимает роман «Гарман и Ворше» (Garman og Worse, 1880) Александра Ланге Хьелланна. Этот написанный с примесью сатиры реалистический роман о жизни купеческих слоев оказал влияние на Томаса Манна при замысле «Будденброков». В Чили Альберто Блест Гана написал первый реалистический роман испано-американской литературы под названием «Мартин Ривас» (Martin Rivas, 1862), в котором отразил трансформацию чилийского общества из аграрно-патриархального в капиталистическое. Особое место в литературе Нидерландов занимает роман «Макс Хавелар» (Max Havelaar), опубликованный в 1860 году Эдуардом Доувесом Деккером под псевдонимом Мультатули (Multatuli). По уровню формального и стилистического мастерства этот роман и по сей день считается наиболее выдающимся нидерландским прозаическим произведением XIX века. Он обладает не только литературным значением: заключенное в нем безжалостное разоблачение нидерландской колониальной политики в Ост-Индии, сегодняшней Индонезии, оказало реальное влияние на политические события. Мнение автора получило большую поддержку и общественности, и парламента; эта литературная критика привела к тому, что некоторые из наиболее вопиющих недостатков, обличенных в романе, были в нидерландских колониях устранены.

Какой была ситуация в культурных сферах Азии и Африки, которые столкнулись с Европой в XIX веке? В доминионах Британской империи возникла литература поселенцев; коренное же население обрело голос только в XX веке. Взгляд изнутри на южноафриканские жизненные условия впервые был описан в 1883 году в романе Оливии Шрейнер «Истории африканской фермы» (Story of an African Farm). В Австралии романная проза XIX века обращается к судьбам каторжников. Роман Маркеса Кларка «К пожизненной ссылке» (For the Term of His Natural Life, 1870–1872), основанный на реальных событиях, считается в Австралии классикой социально-критической литературы по данной теме. Сара Джаннетт Дункан в своем произведении «Империалист» (The Imperialist, 1904) раскрывает тему возникновения канадского национального сознания. В литературе Китая долгая традиция романов эпохи Мин и раннего времени Цин достигла вершины в XVIII веке благодаря роману «Сон в красном тереме» (Honglou Meng). Этот чрезвычайно показательный и с точки зрения социальной истории семейный роман был, однако, при жизни писателя Цао Сюэциня (1715–1764) распространен только в рукописной форме. Начиная с первого печатного издания книги (1792) он остался одним из самых популярных романов Китая. В этом отношении XIX век не принес особых дополнений. Изменения, вызванные западными влияниями на страну, выразились в форме романа намного позже. Никаких великих китайских романов о восстании тайпинов или о конфликтах с христианскими миссионерами написано не было. Первым текстом, отвечающим на изменения жизни, принято считать роман «Цветы на море» (1894) Хань Банцина. В этом романе описана среда куртизанок и их покровителей в смешанном западно-китайском обществе Шанхая. С начала нового века, обозначившего для Китая в результате Ихэтуаньского восстания не только календарный рубеж, стали публиковаться романы, отображающие жизненные условия общества в самых мрачных тонах. Большой известности достиг роман «Море скорби» (1905), написанный У Вояо, продуктивнейшим китайским писателем своего времени. Уже в названии этот роман наглядно отразил преобладающее жизнеощущение своих современников 80 . В целом форма романа, критикующего общество, в Китае не была импортирована с Запада, а явилась продолжением самобытной китайской традиции прозы, которая возникла в XVI веке независимо от европейского влияния. Но реалистический роман, который занял в Европе XIX века ведущую роль среди литературных жанров, появляется в Китае только с 1930-х годов.

В Японии структура литературных жанров выглядела иначе, чем в Китае и Европе. Подобная роману повествовательная проза достигла там совершенства уже в XI веке благодаря произведениям некоторых придворных дам. Шедевром, в частности, можно считать «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу. Однако во время правления сёгунов Токугава лирика и драма были более почитаемыми жанрами. После «открытия» Японии, в особенности после 1868 года, который принято считать годом рождения современной японской литературы, на смену местным жанрам повествования пришли – гораздо быстрее, чем в Китае, – новые литературные формы западного толка. Роман «Плывущее облако» (1885–1886) Футабатэя Симэя стал первым современным японским романом, написанным близким к бытовому языком и доступным также менее образованным читателям. После Китайско-японской войны 1894–1895 годов, несмотря на победу Японии или именно из-за нее, внутренние противоречия модернизации стали видны четче. Многие авторы обратились к общественно-критическим темам, но, как правило, ограничивались сферой личной или семейной жизни. Панорамные обзоры типа Бальзака или Золя среди японских авторов поздней эпохи Мэйдзи не встречаются 81 .

Наряду с реалистическим романом литература о путешествиях была как для XIX века, так и для сегодняшних историков этой эпохи незаменимым источником познания мира. Тем не менее этот жанр был уже не так важен, как в раннее Новое время, когда дальние уголки земли были известны исключительно по путевым заметкам. И в XIX веке некоторые тексты путевых заметок достигли мирового литературного значения и одновременно стали источниками информации высшего ранга. Примером для путешествий в пределах Европы может послужить «Трактат о Германии» мадам де Сталь (De l’Allemagne, 1810), пользовавшийся огромным влиянием. Для путешествий в более дальние страны эту роль исполняют описания путешествия по Южной Америке 1799–1804 годов Александра фон Гумбольдта; дневники экспедиции Льюиса и Кларка, проведенной по поручению президента Джефферсона с мая 1804 года по сентябрь 1806-го через весь североамериканский континент; отчет молодого французского судьи Алексиса де Токвиля о США, где он побывал в 1831–1832 годах; путешествие натуралиста Чарльза Дарвина к Галапагосским островам, предпринятое в 1831–1836 годах; впечатления Генриха Барта о Северной и Центральной Африке, собранные им на службе Великобритании в 1849–1855 годах; описание путешествия в Мекку и Медину в 1853 году сэра Ричарда Бёртона; энциклопедическое описание острова Ява 1850-х годов Франца Юнгхуна; отчет вестфальского барона Августа фон Гакстгаузена о путешествии длиной более 10 тысяч километров по деревенской России (опубликован в 1847–1852 годах) – эта книга впервые наглядно продемонстрировала городским интеллектуалам Российской империи 82 реальные условия жизни их соотечественников, принадлежащих к крестьянскому сословию; или пятитомное произведение барона Фердинанда фон Рихтгофена о Китае (1877–1912), основанное на путешествиях 1862–1872 годов – нога европейца едва ли ступала во внутреннюю часть Китая в то время 83 . Все эти тексты объединяет пафос первооткрывателя, постепенно утерянный в последующих поколениях путешественников и едва ли ощутимый сегодня. Общим для всех авторов (за исключением неоднозначной фигуры авантюриста Бёртона) является взятое ими на себя обязательство придерживаться строгой научности. Многие из этих «больших» путешествий были проектами молодых мужчин, которые намеревались таким способом заложить основу своей последующей академической карьеры. На протяжении столетия после поездки Гумбольдта в Америку, более чем когда-либо ранее или позже, наличие за плечами ученого опыта путешествий служило в Европе источником его научного авторитета.

Иначе, чем в эпоху раннего Нового времени, в XIX веке во все большем количестве в Европу прибывали заокеанские гости, которые впоследствии рассказывали соотечественникам о своих впечатлениях: китайские посланники, японские министры, индийские и североафриканские ученые, король нынешней республики Ботсвана и, наконец, такие представители восточных монархий, как султан Османской империи (Абдул-Азиз в 1867 году по случаю проведения Парижской всемирной выставки стал первым турецким главой государства, посетившим христианскую Европу), иранский шах Насер ад-Дин Шах, который посетил Европу трижды (1872, 1878 и 1889) и собственноручно или через помощника записывал впечатления путешественника в дневник, или король Сиама Чулалонгкорн, необыкновенно внимательный наблюдатель, впервые побывавший в Европе в 1897 году 84 . Азиатские ученые, такие как бенгалец Рам Мохан Рой, который в 1831 году прибыл в Англию и умер в 1833 году в Бристоле, или китайский чиновник Ли Гуи – первый китаец, совершивший в 1876–1877 годах кругосветное путешествие и опубликовавший об этом свой дневник, – повлияли на восприятие Запада в своих странах 85 . Выдающаяся литература путешествий и взаимных наблюдений возникла и в Восточной Азии. К примеру, Фу Юньлун, посетивший в 1887–1889 годах по поручению китайского правительства Японию и Северную Америку и впоследствии возглавивший отдел военного министерства, написал обширный страноведческий труд о Японии в тридцати томах. Японцы не менее подробно докладывали о восточноазиатском континенте 86 .

Самый большой поток иностранных путешественников в Европу, естественно, составляли американцы, жители как Латинской, так и Северной Америки. Некоторые из них искали корни своей культуры, а другие – во главе с Марком Твеном – путешествовали по «старому миру» с твердым убеждением, что представляют лучший и более молодой мир. Во второй половине XIX века путешествующим писателям-европейцам не было необходимости выдумывать «чужеземные зеркала» в стиле «Персидских писем» (Lettres persanes, 1721) Шарля Луи Монтескье, в которых они могли бы опознать себя, увидеть свое отражение искаженным до неузнаваемости или, наоборот, до сатирической схожести. Остальной мир уже начал сам выражать свое собственное представление о Европе. В этом процессе участвовала и литература колоний, раньше всех в Британской Индии – колониальной территории с наиболее европейским по характеру образованным слоем населения и с самой оживленной политической и литературной общественной жизнью 87 . В XIX веке азиатские отклики о Европе еще не объединялись в систематическую «науку о Европе», которую можно было бы сопоставить с европейской ориенталистикой. Одна только Япония обладала соответствующей основой в виде «исследований Голландии» (rangaku), которые велись начиная с XVIII века путем наблюдений за единственными допущенными к торговле в Нагасаки иностранцами – голландцами – и изучения привезенной ими литературы 88 . Когда же североамериканская география начала заниматься изучением Европы, она руководствовалась набором инструментов европейской науки.

Самую большую группу европейских собирателей информации обо всем белом свете в XIX веке все еще составляли участники экспедиций, географы и прочие писатели-землеведы. Тот факт, что их деятельность все больше и больше использовалась в империалистических и колониальных проектах великих держав, неудивителен 89 . С одной стороны, география была по своему характеру глобальным и все более имперским дискурсом, но с тем же успехом – как в случае с ведущими немецкими географами первой половины века Карлом Риттером и Александром фон Гумбольдтом – она могла использоваться для критики завоевания мира европейцами. В то же время география стала одним из наиболее крупных успехов науки XVIII и XIX веков: точное описание природной и социальной действительности давало Европе решительные преимущества по отношению к другим цивилизациям. Даже если путешественники «в поле» могли руководствоваться иррациональными и безумными идеями, общая совокупность результатов их деятельности означала колоссальный прирост точного знания о мире 90 . Ни в одной сфере это не было так очевидно, как в картографии 91 . Измерение и картографическое описание земной и водной поверхности планеты стали одним из самых больших коллективных проектов науки Нового времени, тесно связанным с морским освоением мира европейцами. Этот проект начался с португальских и испанских карт, после 1700 года нашел продолжение в нидерландских планах глобального описания земли и в XVIII веке успешно использовал ставшие еще более точными техники измерения наряду с расширением европейского мореплавания. Возможность более или менее корректно отобразить физический профиль Африки южнее Сахары – долгое время самой «темной» части мира – появилась только с 1880-х годов. Если XVIII век был временем революции в технике измерений и картографии, то XIX век стал эпохой повсеместного применения этих инструментов. Благодаря путешествиям и упорным измерениям была начата тотальная фиксация всего мира. В конце XIX века было создано картографическое изображение всего земного шара, которое оставалось непревзойденным долгое время, вплоть до появления спутниковых карт и компьютерных изображений. Незападные люди принимали участие во многих картографических предприятиях европейцев. Они выступали в качестве источников информации, поставщиков материала, советников и научных партнеров, занимая при этом подчиненные позиции в формальном плане. Но без их знания конкретных местностей полное отображение планеты никогда бы не увенчалось успехом.

Измерения и картографирование со степенью точности, близкой к европейским стандартам, вне западного мира впервые были предприняты в Японии. Возникнув по частной инициативе, они долгое время были распространены только там. Поводом послужило встревожившее японцев появление русских кораблей вблизи японских берегов в 1790-х годах. Но только в эпоху Мэйдзи, после 1868 года, картография в Японии обрела статус национального проекта, масштабно поддерживаемого государством 92 .

Из всех неевропейских научных традиций прежде всего китайская была бы способна изобрести некую «современную» географию. В обязанности всех чиновников территориальной администрации входило составление отчетов, наполненных фактами о районах, которые находились в их подчинении. Наряду с точной филологической сверкой текстов только география соответствовала заложенной в учении каочжэн сюэ (kaozheng xue) модели эмпирического познания, которая начиная с конца XVII века заняла ведущее место в интеллектуальной деятельности 93 . Однако китайской географии XIX века недоставало крупных государственных заказов, столь характерных для Европы того времени 94 . Китайское страноведение не смогло освободиться от слишком тесной связи с практическими административными целями, так же как и от подчинения историографии, чьей вспомогательной дисциплиной оно считалось. Кроме того, были позабыты те инновации в измерительной технике и картографии, которые проникли в Китай вместе с иезуитами в XVIII веке. Современная китайская география в той форме, которую она обрела в 1920-х годах, вполне могла опираться на традиции своих отечественных предшественников. Однако она переняла и существенные элементы научной географии Запада и поэтому изначально оказалась гибридным дискурсом 95 .