Чтение онлайн

— Не мели. За что снимать-то? Он рабочего человека больше, чем кто, понимал. А кто рабочего человека понимает, того ни в жизнь не снимут. Верно, Лена?

Вместо ответа Лена предложила выйти на свежий воздух.

На улице было тихо. Рассеянный свет пробивался через пухлые, затянувшие небо облака. Они были неподвижны. Сугробы снега ослепительно белели вокруг. Площадь около клуба расчистили, она искрилась и была гладкой. Только в центре колеса машин разрисовали ее спиралями. Машины стояли тут же: поблескивающий эмалью «газик» и крытый брезентом грузовик.

— Снимать его, конечно, было не за что, — сказала Лена. — Не каждый мог работать, как он. Ведь и жил-то он ради работы… Ну, а у вас как там? Последний бетон кладете?

— Последний не последний, а к концу дело идет. Крутимся пуще прежнего. Наверху-то неспособно кубики класть.

— Извертелись вконец. А вон и заводила наша главная плывет.

В наглухо завязанном платке, в телогрейке, перетянутой солдатским ремнем, в ватных брюках медленно шла Катя.

— Ой, горе-то какое, девоньки, — сказала она, обведя подруг напряженным взглядом с затаенной в нем мучительной болью. — Что только не случается на свете… А вы чего _ обо мне соскучились? — спросила она, подойдя поближе.

— Беда как соскучились, слезами изошли.

— А я-то думала, как они меня в декрет отпустят? Теперь спокойнехонько уйду, не скоро встретимся.

— Не чуди! Не растрясет вибратор-от.

— Самая работа сейчас.

— Заместо меня вон Лена придет, а я стану бумажки перекладывать. Как начну вам приказы слать, еще не так завертитесь.

— Если бы Лена? Разве она пойдет?

— Ее начальство домашнее не пустит. Вон он вышел. И на нас не глядит, прямо к машине шастает.

Норин действительно прошел ни на кого не глядя, а может быть, поднятый воротник пальто не давал ему возможности смотреть по сторонам. Он поместился рядом с шофером, глухо хлопнул дверцей. Машина фыркнула облачком отработанного бензина и мягко покатила по снегу.

— Пора и нам, — сказала Катя. — Может, на этой нас довезут?

— Нет, эта пойдет за Груздевым. Неужели не понимаешь?

— Понимаю, все понимаю, — вздохнула Катя, положив руку на плечо Лены. — Держись! Ну, что тут сделаешь? Не воротишь. А нам жить надо. Может, ты и в самом деле бригаду примешь? На живой-то работе легче.

Почти весь следующий день Лена хлопотала о месте в общежитии и о том, чтобы ее перевели в бригаду. Именно теперь, после смерти Груздева, она почувствовала потребность работать своими руками, изо всех сил. Потребность, которую нельзя унять. Хотелось всю себя посвятить стройке, до конца которой не дожил он. А потом, когда пустят станцию, уехать куда-нибудь на Зею, на восток, и тоже работать, строить, как мечтал и надеялся Груздев.

Но ей не везло. Простой, совсем, казалось, чепуховый вопрос она ни с кем не могла решить, всюду получала отказ. «Неудачное, видимо, время выбрала для устройства своих дел», — подумала она. Во всех управлениях и отделах только и говорили о предстоящих похоронах; никто толком в этот день не работал. Поняв наконец, что она ничего не добьется, Лена села в автобус и поехала в клуб. Автобус был переполнен. Где-то впереди мелькнули алые и черные ленты, а потом — ядовито-зеленого цвета металлические листья венков. Лена увидела преподавателей института и рядом с ними Коростелева. Чуть в стороне, у самой двери, нагнув голову под низким потолком, стоял Василий Иванович Костров.

На промежуточных остановках никто не выходил, и лишь у клуба пассажиры повалили в обе двери, оставив автобус пустым, смешались с огромной толпой, которая стояла прямо на дороге. Люди заполнили всю площадь, входили в клуб и выходили из него. Лена долго не решалась пойти и посмотреть на Груздева. Ей хотелось запомнить его таким, каким привыкла видеть много дней и лет. И все же, поддавшись велению какой-то непонятной силы, которая вдруг словно подтолкнула и повлекла ее сквозь толпу к клубу, она вошла в зал, увидела красный гроб, множество венков возле него и корзины с цветами. Проходя возле гроба, Лена не поверила своим глазам: лицо Ильи Петровича показалось ей живым; он как будто прикрыл глаза и спал; только по-странному расплывшаяся и явно окаменевшая нижняя губа с подернутыми синей пленкой ранками свидетельствовала и о предсмертной муке, и о том, что человек мертв. Лена содрогнулась, отвела взгляд и увидела Василия Ивановича Кострова. Он стоял в почетном карауле против директора института Коростелева и, как показалось Лене, заметил ее — тяжело сомкнул ресницы.

Лена постояла немного в зале, но когда началась гражданская панихида и слово предоставили главному инженеру Петухову, почувствовала, как ей не хватает воздуха, заторопилась к выходу. Перед клубом образовался коридор из людей, стоявших на площади, забравшихся на притоптанные сугробы. Недалеко от двери ютились музыканты. В их руках поблескивали трубы. Здесь же с медными тарелками под мышкой топтался Гришка-Тарзан, который держал большим и указательным пальцами папироску и длинно сплевывал в снег.

И вот все затихли. Из черной распахнутой двери клуба, замирая на месте и вновь подвигаясь вперед, поплыли венки.

Воздух потяжелел от дребезжащих, нарастающих в медном рыдании аккордов. Лена, не глядя на людей, загородивших дорогу, устремила взгляд к сумеречному небу и пошла прочь от этих звуков, бьющих в самое сердце.

Шли дни, а Лена все еще не работала. Она жила у Кати и совсем потеряла надежду устроиться в общежитии. Все словно сговорились: «Общежитие переполнено, работы на стройке свертываются». И тогда Катя посоветовала:

— Комсомолка же ты, сходи в комитет! Что толку? Обязаны помочь тебе! Так и скажи: обязаны! Небось, когда бригадирила, лозунги про тебя писали, в каждый доклад пихали нашу комсомольско-молодежную.

Лене очень не хотелось видеться с Тимкиным, тем более что-либо у него просить, но это была последняя надежда, и пришлось идти к нему на поклон.

Тимкин встретил ее торжествующим взглядом, смотрел из-под полузакрытых век долго и пристально, потом разжал маленький аккуратный рот, произнес многозначительно:

— Ну, ну, садись. С твоим делом я знаком. Во всех подробностях. Осталось только решить, когда поставить вопрос на обсуждение.

— На какое обсуждение? — удивилась Лена. — Что, собственно, обсуждать? Я пришла насчет общежития и работы.

— Вот-вот. С этого все и началось. Ушла от мужа. Самовольно бросила работу. Наконец, потеряла бдительность.

— Это что-то новое…

— Ей доверили печатать строго секретные документы, — пояснил Тимкин, — а она, видите ли, бросила их в корзину, то есть на всеобщее обозрение, можно сказать. И это называется комсомолка. Если все суммировать, потянет больше, чем на строгача.

— Знаете, что я вам скажу?

— Догадываюсь. Но — слушаю: обязан.

— Я сюда пришла не суммировать, не арифметикой заниматься, а с обыкновенной просьбой. Мне не нужно ничего особенного. Просто хочу вернуться к прежней работе и вообще, к прежнему положению. Вот и все.

— Просто! Очень жаль, что ты так просто смотришь на семью. И на трудовую дисциплину. И на комсомольскую. Разве после всего этого мы можем рекомендовать тебя на должность бригадира? Бригадир прежде всего — воспитатель. А разве кто-нибудь доверит тебе сейчас воспитание людей? Прежнее положение не так легко вернуть.