Чтение онлайн

— Вы, конечно, на субботник? — спросил Коростелев. — Наши институтские уже там. Я не успел сесть в автобус. Небывалое столпотворение. Все хотят участвовать в этом последнем субботнике. Очень хорошо, что мы встретились. Поедем вместе.

Им достались места на последнем скрипучем и прыгающем сиденье. Василий держался за поручень, чтобы трясло не так сильно, и слушал, что говорил Коростелев.

— Вот так, Василий Иванович. Скоро прибудет государственная комиссия. Загремят оркестры на торжественных вечерах, поздравительные речи. Станция почти готова, но сделано еще не все. Это обычное явление, и чем скорее будут устранены разные мелочи, тем раньше кончаются работы, идущие в убыток. Очень хорошо, что придумали субботник. Прямо-таки молодец Соколков. Развернулся и поднял буквально всех.

Выйдя из автобуса, Василий вместе с людьми, одетыми в ватные телогрейки и брезентовые упругие спецовки, пошел вниз по извилистой бетонной дороге. Вскоре он понял, что все идут к шлюзу, к нижней его голове. «Наверное, будем убирать землю с откосов подходного канала», — подумал Василий и снова увидел Коростелева. Он стоял на берегу и держал две лопаты. Точно такая же, немного виноватая, улыбка была на его лице.

— Вот ваша лопата, — сказал Коростелев и протянул ее так, как воспитанные люди подают за столом вилку или нож, — черенком Василию. «Начнем?» — спросили его глаза, и Василий, ничего не ответив, взял лопату, стал бросать землю.

Они не долго были одни. К ним примыкали все новые люди. Где-то впереди мелькнуло лицо Бориса. Он выпрямился, поприветствовал рукой и начал быстро, как автомат, взмахивать киркой. «Пришли лэповцы, — отметил Василий. — Теперь дело пойдет веселей. Непривычно им, воздушникам, ходить по земле, но какие крепкие ребята».

Рубашка Василия взмокла, пот ел глаза, а он срезал и срезал пласты липкой от дождей земли и, не глядя, откидывал ее за спину. Только изредка косил он глаза на Коростелева и каждый раз отмечал, что Евгений Евгеньевич работает быстрее, не затрачивая при этом больших усилий, с легкостью. И все время улыбается.

Они прошли метров двадцать скоса, оставляя за собой островерхие черные холмики. Василий все-таки не выдержал, распрямился и увидел Катю. Она сидела на одном из таких холмиков. На ее голове был яркий красный платок, а все остальное — телогрейка, брюки, резиновые сапоги — черное.

— Одна забота — работай до пота! — крикнула Катя, сдернув косынку и размахивая ею.

«Как быстро бежит время! — подумал Василий. — Давно ли сидели с Борисом, беспокоились о Кате и вот — она уже здесь; не усидела дома, примчалась, чтобы в этот день быть вместе с людьми».

— Вам знакома эта певунья? — спросил Коростелев, не глядя на Василия. — Могла ведь украсить любые эстрадные подмостки, а сидит здесь на куче земли довольнешенька.

Но Катя уже не сидела. Она крикнула Коростелеву обидные слова: «И жив человек, да помер», — и стала командовать своими подругами, которые волокли перемазанные цементом щиты опалубки, обломки досок и еще какой-то строительный хлам.

— Кучнее, кучнее! Нече разбрасывать! Способней в машину грузить будет.

Голос Кати исчез в грохоте репродуктора. Катя еще открывала рот, показывала руками, как надо класть щиты, но слышно ее теперь не было. Надо всей огромной территорией гидроузла, от нижнего подходного канала до плотины, звучал трескучий металлический голос Тимкина. Он призывал строителей дружно поработать, желал им бодрого настроения.

К Василию и Коростелеву подошел Соколков. Он тяжело дышал. Веснушки на лице растворились в красной испарине. В крепком кулаке, покрытом ершиком золотистых волос, был зажат черенок лопаты, перекинутой через плечо.

— Привет интеллигенции! — поздоровался он и, не пускаясь в разговор, коротко предложил: — Поднажмем!

Он всадил лопату до самого основания в грунт, поплевал на ладони и с азартом принялся за работу. Василий старался не отставать. Он уже не чувствовал усталости. Руки сами, помимо его воли, кидали землю до тех пор, пока кровь не застучала в висках.

Но он очень быстро сообразил, что это звенит оркестр. Клубные музыканты действительно приближались к нескончаемой стреле пирса. Впереди их шел Тимкин. Он останавливался иногда около работающих людей, выкрикивал подбадривающие слова.

Соколков, Коростелев и Василий, опершись на лопаты, весело смотрели на оркестрантов. Марш, который они играли, поднимал настроение. Хотелось снова взяться за работу, сделать еще больше — сколько позволят силы.

Трижды грохнул барабан в рассыпном звоне тарелок. Стало тихо. Музыканты присели на бетонный бортик. Над их головами заструились голубые дымки. Закурил и Василий. Он протянул пачку «Беломора» Коростелеву, но тот отрицательно покачал головой. В его руках появилась красная коробочка сигарет «Фемина», таких, какие обычно курил Норин. Соколков отказался и от папирос, и от сигарет.

— Не надо отравлять воздух, — сказал он. Посмотрел, прищурившись, в сторону музыкантов, подозвал к себе Тимкина. Они оба отошли в сторону, причем Василию показалось, что Соколков отчитывал Тимкина за какую-то промашку.

— Не иначе, — предположил Коростелев, — разъясняет простую истину: меньше слов, а больше дела, и опровергает известное изречение о том, что свита делает короля.

Неожиданно он спросил:

— Вы приняли предложение Соколкова об институте?

— Нет, не принял, — ответил Василий, выдержав сомневающийся взгляд Коростелева.

— Почему?

— Думаю уехать отсюда.

— Куда?

— Может быть, на Нижнюю Каму. А скорее всего, на Зею. Пока не могу сказать точно.

— Вот как! Вообще-то понятно. Мне тоже жаль стройку. Сколько с ней связано!.. И сколько субботников повидал я на своем веку. С мальчишек. Этот для меня последний. «На свете счастья нет, но есть покой и воля», помните?.. Я хочу быть независимым.

— Мне жаль вас.

— Меня? Почему же?

— Ух'oдите от настоящей жизни.

— Как смотреть на жизнь. В понимании того, о чем говорите вы, я свое отработал. Как изъяснялись древние: кто может, пусть сделает лучше. Меня теперь уже не ослепляют никакие громкие идеалы.

Василий не сразу сообразил, что ответить, и сказал давно запавшие в голову слова:

— Первый признак посредственности — это неумение удивляться.

Оркестр снова заиграл марш, который слился с гулом самосвалов и электропогрузчиков. По всей длине канала люди бросились к машинам. В кузовы полетели балки, доски, металлолом, разная залежавшаяся рухлядь. Еще звонче стал голос Кати:

— Давай, давай, работухи! Много поту, да мало проку.

— Жми-давай! — с наглой ехидностью крикнул гривастый музыкант, размахивая тарелками. Его отталкивающая внешность запомнилась Василию со дня похорон Груздева. Он был таким же нечесаным, так же дерзко оглядывал девчат и сплевывал сквозь зубы. Когда оркестр умолк, оскорбительная фраза отчетливо долетела до бетонщиц:

— Жми, дави, трудись на ветер! Нече командовать, сама ручки приложи!

Катя повернулась круто:

— Шатун бездельный, не на работу глядишь, а на солнышко. Пошел! — крикнула она уже шоферу.

Василий подгребал землю под лопасти погрузчика, двигаясь вместе с ним вдоль бесконечного гребня рыхлого грунта. Теперь он вплотную приблизился к бетонщицам, и Катя увидела его, заулыбалась, закивала приветливо. Но из репродуктора послышался тревожный голос, и глаза Кати, прозрачные и веселые, словно остекленели, напряглись и уже не смотрели на Василия. Диктор требовал внимания, а потом предоставил слово диспетчеру стройки для важного сообщения.