Чтение онлайн

Наконец он почувствовал дым: наносило слева, к запаху горящего дерева примешивался аромат пищи. Какой, он не мог понять, но нутром своим определил, что пища не немецкая, своя, знакомая ему давно.

"Где-то рядом горячее едят… Разговора не слышно; значит, в землянке или блиндаже, вырытом еще немцами. Своих-то за один-два дня не нароешь… Что же делать? Крикнешь - пристрелить может какой-нибудь полусонный солдат с перепугу… Поползу на дым и буду лежать. Ждать надо смену часовых или другой какой случай, чтобы не один человек был. Лучше всего разговор услышать, тогда наверняка и без ошибки.
– Иван посмотрел на часы.
– Можно и подождать".

Промерзающее тело начинало знобить. Сверху накрапывало: ледяные иголки попадали временами в лицо, отчего делалось еще холоднее. Хотелось размять одеревеневшие руки и ноги:

"Буду терпеть… Одна ошибка, равная преступлению, уже сделана. За нее заплатили жизнью и самолетом. Вторую делать не буду… Как Терпилов доложил? Если понял, что рвались его собственные бомбы, а не понять этого было нельзя, то обязательно сказал, как было: парень он честный… Кто только из экипажа виноват: летчик или технический состав? Неужели Сере-га не уточнил вариант взрывателей? Если он прав, то судить оружейников трибуналом могут. Приговор известен заранее - штрафную, искупить вину кровью. Об искуплении же чаще узнаешь по похоронке. Значит, еще прибавится одна или две жертвы, и без этого не обойтись. Уж лучше бы промолчал, что ли… Петра и самолет судом не воскресить. Не специально же подстроили. Оружейники даже не знали, кто ведущий, а кто ведомый. Думали, как всегда: я впереди, а Серега рядом".

Иван стал думать о командире полка, о заместителе по политчасти, о сложностях принятия решения. Если Сережка доложил о бомбах, то честный только один ход. У хитрости же вариантов много: чтобы не позорить полк, не выносить на всеобщее обсуждение ЧП да и свою командирскую репутацию не портить. "Проще и естественней: погиб экипаж от огня противника. Печальный факт, но вполне закономерен - на войне убивают и опытных…"

Невдалеке чуть заметно моргнул свет, мелькнуло что-то более темное, чем ночь. Потом послышались шаги, разговор:

– Степан, ты еще не замерз?

– Терпимо. Только видно стало хуже: облака пришли и просом ледяным из них сыплет, шуршит наледь непрерывно, как будто человек крадется.

– И человек может быть. Он теперь зверь зверем. Прячется, а потом враз удавку на шею накинут и утянут к себе. Еще одного пришлю, по двое стоять будете. "Свои", - радостно подумал Иван.

– Эй, наблюдатель, - подал он голос.
– Кто там в окопе за немцем смотрит? Отзовись. Русский я, летчик…

Прислушался. Тихо. Никто не отозвался.

– Вы что, язык проглотили? Отзовитесь. Боюсь я подниматься, а то еще застрелите.

– Не застрелим. Где ты? Подними руку… Ага, видим. Ползи вперед. Тут чисто.

Пополз… Свалился в окоп. Не: успел встать, как услышал:

– Давай поднимайся, ползун.

Сохатый встал, привалился спиной к стенке траншеи. Оглянулся. Подошли с разных сторон сразу по два человека в ватниках и таких же штанах, на ногах валенки, оружие на изготовку. Пахнуло знакомым - костром и дымом, махоркой и черным хлебом.

– Здравствуй, пехота! Что вы, как сычи, на меня смотрите? Человек с вами здоровается, а вы в молчанку играете.

– Здорово, коли серьезно. А теперь давай твое оружие и пойдем к батальонному начальству во вторую траншею. Там уж будем разбираться.

– Готов хоть сразу в третью.
– Иван отдал автомат, два пистолета свой и Петра, нагнувшись, вытащил из-за голенищ унтов два финских ножа.

– Все, больше нет ничего.

– Документы?

– Какие могут быть у меня документы? Вы же в разведку с документами не ходите?

– Твоя правда. Звание и должность какие имеешь?

– Старший лейтенант, по-пехотному - командир батальона, а по-нашему командир эскадрильи.

– Верим, но проверять все равно придется… Я командир роты. Сержант Филимонов, - говоривший повернул голову к рядом стоящему бойцу, - с Петуховым на пару проводите летчика до, комбата. Оружие его возьмите с собой, там сдадите. Счастливого пути, старший лейтенант…

Двинулись. Шли ходом сообщения молча: сержант Филимонов - впереди, нес оружие Сохатого, Пастухов - за спиной, с автоматом.

До следующей траншеи и блиндажа оказалось метров четыреста, и Иван в движении немного согрелся, озноб унялся, и дышать стало легче.

…Закончив формальности допроса, комбат поднялся:

– А теперь, старший лейтенант, пойдем вечерять. Покормим тебя, и ложись спать. Разберутся в твоей биографии и "по этапу" двинешься дальше.

– Не возражаю.

Капитан приподнял край плащ-палатки, отделяющей часть блиндажа.

– Проходи и садись за стол. Тут у нас и штаб, и дом, и столовая…

На столе в котелке вареная, целиком обжаренная, румяная, пахнущая салом и дымом картошка. В нос ударил запах рядом стоящей квашеной капусты. Вилок был нарезан крупными кругляками, как белый хлеб, и полит постным маслом. Рот у Сохатого наполнился слюной, а в голодном животе появилась боль. Взял отрезанный через всю булку кусок черного хлеба, положил на него сверху ломоть капусты и потянулся за картофелиной.

– Подожди чуток, - капитан открутил пробку фляги и стал лить содержимое в солдатскую кружку, - на вот, держи. Согреешься и крепче спать будешь.

Иван взял кружку. Понюхал.

– Ты не нюхай, а пей. Мне нельзя, дежурство, а ты - гость.

Сохатый попробовал налитое, но крепости не почувствовал, запах какой-то необычный, да и вкус непонятный.

Посмотрел на капитана. Засмеялись оба.

– Пей, пей! Мы раньше пробовали. Ничего.

Выпил и навалился на капусту и картошку. Ел молча. Командир батальона делал вид, что не замечает его торопливости изголодавшегося человека.

По телу Сохатого разливалась горячая волна, голову кружило. Захотелось спать.

…Ему помогли вылезти из-за стола со словами:

– Ложись. Утро вечера мудренее.

Он лег навзничь и сразу провалился в полную тишину и темень.

Раннее туманное утро. Затишье.

Эскадрилья капитана Сохатого ждала приказа на боевой вылет. Ожидание тоже работа: внутренняя напряженность, психологическая готовность к немедленным активным действиям.

Впереди длинный весенний день. И обязанность командира в том, чтобы не только подготовить своих подчиненных к предстоящему бою, но и не дать им устать от кажущегося безделья. Каждый - и немало повоевавший летчик, и совсем молодой пилот - живет мыслью: "Когда и куда?" И от того, насколько человек может подавить в себе ощущение надвигающейся опасности, зависит способность сохранить в себе силы для полета. Нужно суметь заставить себя поверить в победу. Еще не взлетев на задание, превозмочь сомнения, преодолеть самого себя.