Преодоление
Шрифт:
О победах докладывать легко. И не менее приятно об этом слушать. Но в случае неуспеха старший обязательно спросит: "Почему плохо? А вы где были?" Возможные неприятные "почему" - строгий абразивный круг для шлифовки воли и принципиальности.
Аэродром продолжает выпускать в ночь самолеты, и они, сотрясая воздух ревом реактивных двигателей, уходят в водянисто-облачное небо.
Взлет!… Взлет!… Взлет!…
Экипаж Сохатого тоже показывает сегодня свою выучку. Штурман и стрелок-радист настроены по-боевому, думают лишь об отличной оценке, даже уверены в ней. А Иван Анисимович настроен критически.
Взлет заканчивается. Цепочка улетевших самолетов вытянулась в небе уже на сотни километров. Уходя с КДП на свой корабль, Сохатый задерживается на несколько минут у стола управления, чтобы послушать доклады экипажей о полете. Сквозь шелест атмосферных помех радио доносит спокойные, деловые голоса летчиков, и ему кажется, что из репродукторов слышатся разговоры люден, находящихся не в полете, а всего лишь в соседней комнате. Сохатый остался доволен: доклады и взаимная информация экипажей убедили его, что в воздухе все нормально, все идет своим чередом.
Он нажал кнопку селектора:
– Метео! Говорит командир. Прогноз погоды еще на три часа!
– Товарищ генерал, обстановка прежняя: погоду на период полетов гарантируем. Теплый фронт по-прежнему западнее и пока спокоен. Запасные аэродромы готовность свою подтверждают.
– Понял!
– И обращается уже к руководителю полетов, стоящему рядом: Товарищ подполковник, я - на самолет. Управляйте тут сами. Штаб обеспечит дальнюю связь и, если потребуется, поможет. За меня на земле - начальник штаба.
– Хорошо, командир!
Сохатый выруливает на взлетную полосу. В полумраке кабины - мир светящихся фосфором стрелок и цифр приборов, отчего ночь словно еще плотнее накрывает остекление фонаря пилота. Впереди видно лишь около сотни метров сереющего бетона.
– "Янтарь", я - "Гранат", к взлету готов!
– докладывает Сохатый.
Двигатели работают на полных оборотах, но тормоза удерживают бомбардировщик на месте. В ответ на доклад впереди вспыхивает зеленым глазом семафор: старт разрешен. Иван Анисимович включает фары. Яркий сноп лучей высвечивает отдающий холодом бетон, который кажется Сохатому мостом, повисшим над бездной и ведущим в никуда. Через мгновенье он убирает ноги с тормозных педалей, и корабль устремляется вперед.
В наушниках шлемофона звучит голос штурмана, отсчитывающий скорость:
– Сто пятьдесят… сто семьдесят, двести…
– Пора!
– Сохатый берет штурвал на себя - машина в воздухе! Земля выскальзывает из света фар вниз, и бомбардировщик с разбегу ныряет в ночь, чтобы через несколько секунд войти в облака.
"Ил" взбирается все выше, но по-прежнему нет звезд. Перед глазами Сохатого только приборы. Слепой полет жестко регламентирует последовательность действий, требует от пилота огромного внимания.
Внутри самолета свой микромир. В "Иле" - три человека: летчик, штурман и стрелок-радист. Они вместе решают одну задачу. Может быть, точнее сказать - не вместе, а сообща: ведь каждый находится в отдельной кабине.
Штурман, как навигатор и бомбардир, располагается в носовом, застекленном во всю ширь фюзеляжа салоне. Именно в салоне, даже с удобствами, которые неожиданны в таком, в общем-то, не очень большом самолете. От командира штурмана отделяют катапультное кресло и приборная доска летчика.
Продолговатой хрустальной каплей примерз к верхней части фюзеляжа плексигласовый фонарь кабины пилота. За ней шестнадцать метров керосиновых баков и бомболюков, обтянутых гладким дюралем. И только там, в самом хвосте, за килем и рулем поворота, под стабилизатором, - рабочее место стрелка-радиста, начиненное радиостанцией и пушками.
Люди в самолете не видят друг друга, но лаконичные доклады по внутреннему телефону объединяют их. Размеренная, спокойная, лабораторная работа, только под полом кабины - одиннадцать километров облачной глубины, над которой самолет летит со скоростью двести метров в секунду.
Введен в действие автопилот, и Сохатый на время превратился в летчика-контролера. Но годами выработанная привычка быть готовым к любой неожиданности заставляет его непрерывно следить за режимом полета. Приборы работают добросовестно. И все же Иван Анисимович ощупывает их придирчивым взглядом. Такова летная мудрость: "Верь в машину, но годами настороженно ожидай отказ, чтобы вовремя принять необходимые меры". Постоянное выискивание неисправностей не самопринуждение - привычка. Глаза цепко вбирают показания приборов, но через какие-то промежутки времени Иван Анисимович осматривает и тело бомбардировщика - увидеть лед еще до того, как сработает сигнализация. В мерцающих отблесках навигационных огней кажется, что крыло самолета удлинилось, стало массивней и работает напряженней. Эта зрительная иллюзия ему всегда приятна - бомбардировщик выглядит внушительней. Впервые заметив такую метаморфозу, Сохатый долго не мог успокоиться. Искал объяснение увиденному и удивившему его явлению. А разгадка оказалась до обидного простой. Понятия "больший" и "меньший" всегда относительны, а в облаках все видимое заключено в одном самолете, его сравнить не с чем и метры его размеров теряют привычный смысл.
При выходе из облаков вверх, к солнцу или к луне и звездам, Сохатый всегда испытывает особое чувство - радуется открывающемуся простору днем и беспредельной глубине Вселенной ночью. Это ощущение всегда пронзительно остро. Наверное, что-нибудь подобное испытывают голуби, вылетая из полутемной голубятни в чистое, наполненное до краев солнечным светом небо. Но восхищаясь грандиозностью панорамы, Иван Анисимович чувствует и что-то вроде обиды за себя и самолет: в безбрежном мире бомбардировщик превращается в ничтожную пылинку.
Иногда Сохатому бывает особенно горько от этою сравнения. И тогда, чтобы утвердиться в своих маленьких победах над необозримым пространством, он начинает вновь осмысливать свои и самолета возможности, заставляет себя вспомнить, с чего начиналась авиация. Мысленно выстраивает в ряд известные ему самолеты тридцатых и сороковых годов, думает о летчиках той поры. Возвращение к прошлому всегда вызывает у него добрую ироническую улыбку по поводу тогдашних скромных возможностей и рождает гордость достигнутым. Он со своим самолетом уже не кажется себе бессильным мотыльком. "Мы тоже не лыком шиты, - говорит он себе, - кое-что можем и обязательно еще многого добьемся".
– Командир, подходим к полигону.
– Хорошо! Штурман, как локатор и прицел?
– Все в порядке, цель вижу, Разворот вправо на двадцать градусов! После разворота докладывайте: "На боевом курсе".
Сохатый доворачивает самолет на нужный курс.
– Шатуров, управление самолетом на тебя!
– приказывает штурману. Разрешение на бомбометание получено. Теперь вы, товарищ полковник, первая скрипка в нашем квартете. Если сфальшивите, то никто не поправит: сброшенную бомбу сачком не поймаешь и к цели не поднесешь.