Чтение онлайн

Другого такого мастера на все руки, как он, в бригаде, пожалуй, не было. Шалонов знал работу любого человека и механизма на буровой, умел готовить пищу, стирать белье, подстригать Маркела «под бокс» и даже собственноручно сшил себе модные штаны. Он первый в бригаде научился управлять всем, что имело колеса или гусеницы, и только единственным предметом, который никак не поддавался ему, оставалась гитара…

Но не одни эти, разумеется, положительные черты Шалонова импонировали Карцеву: какая-то бездумная Щедрость, с которой Шалонов стремился передать окружающим все, что знал сам, — вот из-за чего Карцев к нему проникся самыми добрыми чувствами. Будь Шалонов его младшим братом, Карцев, видимо, и любил бы его, и лупил бы, и на руках носил.

Шалонов быстро поднялся во весь свой рост, ибо почувствовал себя «фигурой». И действительно, был бы он аховым специалистом, разве стал бы бурильщик прислушиваться к его мнению и советам и принимать их во внимание? Карцев ему доверял, а доверие всегда сближает людей.

Каждый новый день выламывал каленые кирпичи отчуждения в невидимой стене, окружавшей Карцева после возвращения с курсов, и брешь постепенно расширялась. Неожиданно перед рабочими появилась большая цель: ликвидация аварии, а движение к большой цели, как известно, всегда объединяет людей.

— Так вам ураганный ветер нужен или хватит на первый случай сквознячка? — спросил Карцев рабочих.

— Хорошего понемножку… — сказал Шалонов и полез снимать на вышке щиты ограждения, чтобы потоком свежего воздуха сносило газ с площадки.

Работу не прекращали. Последние полчаса, судя по показаниям манометров, давление в трубах установилось такое, что, возможно, скважина скоро утихомирится. Карцев стал подумывать о том, что пора, пожалуй, облегчить раствор, разбавить водой. Но его смущало странное противоречие: если карстовые пустоты в земле закупориваются, то почему усилилось зловоние газа? Откуда он просачивался? Конечно, можно надеть противогазы, но это не выход.

И Карцев пошел будить мастера — посоветоваться. Тот потряс спросонок головой, буркнул:

— А чем же должно пахнуть на буровой? Может, господа прикажут поставить им индивидуальные кондиционеры? Ишь какие носы нежные пошли, ландыши им, фиалки подавай!

— Заливщики и водители очень опасаются, грозят уехать, — продолжал Карцев. — Я заскочил по пути в котельную—и там изрядно газком попахивает. Дело не в ароматах, а в давлении в трубах…

— Давление? Гм… Посмотрим….

Середавин стал одеваться. Карцев вышел из будки и наткнулся на Маркела. Он стоял, склонившись. Его рвало. Карцев подбежал к нему:

— Что с тобой?

Тот махнул рукой в сторону вышки.

— Чего он? — спросил подошедший Середавин.

— Нанюхался газа.

Середавин покосился на Карцева и зашагал к вышке. Вдруг остановился, втянул косом воздух и сморщился, точно уксуса хлебнул. Лицо вытянулось, зрачки стали расширяться. Было видно, что он о чем-то догадывается, но медлит, не хочет верить своей догадке.

В этот момент ухо Карцева уловило какой-то новый, незнакомый шум. Похоже, слева в стороне засипел чайник–свистун. Карцев пошарил взглядом по земле и вскрикнул: шагах в двадцати от него выросла сивая струйка. Казалось, в снегу, среди сухого будылья полыни, улегся невидимый курильщик и пускает дым. Внезапно под ногами вздрогнуло, как от далекого взрыва, и рядом — рукой подать — земля вспучилась, зашевелилась. Вверх из разверзшейся целины полетела грязь, засвистел газ.

Неосознанное, необъяснимое появилось вдруг желание прыгнуть на бурлящую трещину и затоптать ее ногами. Послышались тревожные голоса:

— Газ прорвался по пластам!

— Грифоны!

— Все пропало…

Карцев оглянулся в замешательстве.

— Что пропало? — не понял он и схватился за грудь. Судорога искривила его лицо, в голове помутилось. Загребая неуклюже руками, он побежал куда-то, слыша как сквозь подушку чьи-то пронзительные надорванные крики ярости и страха. «Куда я?» —остановился Карцев, точно в стенку воткнулся, рванул воротник свитера. В горле скребло, хотелось разодрать гортань ногтями. Черным клубком подкатила тошнота, и тут его вырвало. В груди стало чуть легче, словно пробка вылетела из горла, но в голове та же коловерть. Повернулся, побежал обратно к вышке. Казалось, что побежал, а на самом деле едва семенил мелкими шажками, спотыкаясь и держа над каской скрещенные руки: понятный всем сигнал «выключай машины».

Возле приемного моста вышки кто-то схватил его сзади за пояс. Над ухом раздался голос Шалонова:

— Назад, Сергеич!

Карцев все еще махал скрещенными над головой руками.

— Выключено все… Давай сматываться, пропадем без противогазов! Заливщики, видишь, улепетывают!

Под ногами тряслась земля, а Карцеву казалось, что его трясет озноб. На теле выступила густая испарина, хоть белье выкручивай, руки повисли как плети. Пошатываясь и то и дело оглядываясь, Карцев пошел из опасной зоны.

Площадка вокруг буровой, пегая от серых сувоев, наметенных степняком, покрылась грифонами. Невысокие и пенные, они шипели, как гадюки, выплевывая коричневую жижу, похожую на табачную жвачку. Не то гейзеры, не то грязевые вулканчики: опасные, зловонные. страшные своей загадочностью.

Никогда Карцев не чувствовал себя таким унизительно–беспомощным, как в эти минуты. Мокрый от пота, спотыкаясь, как путник, отмахавший полсотни километров, он едва перебирал ногами. Слабость давила к земле, но Шалонов не отпускал его, тащил к речке, куда бежали остальные рабочие.

Туда же, таща на себе охапку противогазов, семенил мастер Середавин. Не в пример многим на лице его растерянности не было. Видимо, это внешнее спокойствие, эта непроницаемость мастера и явились причиной внезапной вспышки доверия к нему со стороны Карцева. А может быть, и не вспышки. Возможно, в такие напряженные моменты всеобщей мобилизации сил и чувств, именно в эти моменты и приоткрывается истинная сущность чужих характеров? Происходит как бы машинальная переоценка?

— Что делать, Петр Матвеич? — спросил Карцев.

— Что делать… Мозгой шевелить! Одной бригадой этого не заткнешь… — показал тот рукой на землю, покрытую гибельными язвами.

На смену тусклому рассвету из-за дальних отлогих холмов выбралось понурое солнце и скупо осветило клок степи, ощетинившийся грифонами. Карцев сел, опустив ноги в овраг, откуда потягивало чистым ветерком. Болела голова, все тело, бешено колотилось сердце, прогоняя отравленную газом кровь, но Карцев о себе не думал, считая, что болеть в тридцать лет—-позор.

За спиной разговаривали, пристукивали нога об ногу, притопывали на холоде рабочие.

— Эх, чайку бы горячего, да покрепче! — вздохнул кто-то.

— А может, перцовочки?

— Нет, хочу чаю.

— Ишь ты! Худо дело: бабка чаю захотела…

— И впрямь захворал мужик, а то с чего бы?

— Может, тебе кирюшкинского чайку зачерпнуть? — показали на речку, подковыривая, перебрасываясь шут–нами, словно никого и не касалось происходящее на этом взбунтовавшемся куске земли. А между тем, каждый прекрасно знал: немало придется попыхтеть, прежде чем удастся вытащить завязший здесь коготок. И каждый знал, что на смену короткому безделью, недолгой вынужденной передышке скоро нагрянет жестоко изматывающий авральный труд, и в нем растворится страх, неуверенность, растерянность — все то, что испытывает солдат в минуты неясности, пока командир не возьмет на себя ответственность и не отдаст приказ.