Преодоление
Шрифт:
Удрав поспешно в свою комнатку, он взял журнал, включил транзистор и прилег почитать: до ночной смены оставалось еще часа четыре. Но не успел пробежать страницы, как на дворе послышался натужный гул мотора, голоса, стукнула наружная дверь.
Карцев встал, провел расческой по волосам, вышел на кухню. В дверь как раз вваливались Кожаков, Искра–Дубняцкий, а за ними, чуть поотстав, — Валюха.
— Примете гостей непрошеных? Набролыся мы биды, — гудел Кожаков, раскланиваясь перед Степанидой. Затем повернулся к Карцеву: — Не выгонишь, Сергеич, ежели ночевать надумаем? Погодка — к чертям на свадьбу ездить… Совсем было застряли. Вот Валя помогла, подтолкнула «козла», а то загорать бы нам…
— Раздевайтесь, ночуйте, — пригласил Карцев, обрадовавшись своим.
— Поухаживай за дамой, кавалер, а я воду с радиатора спущу.
Карцев повесил одежду гостей, Степанида прикрыла поплотнее за Кожановым дверь, откуда, казалось ей, страшно дует, поставила стулья ближе к плите.
— Чайку не хотите ли с холоду?
— Неплохо бы… — подхватил Искра–Дубняцкий, грея у раскрытой плиты свою единственную руку.
Степанида поставила на огонь вместительный чайник. Скоро вернулся Кожаков — он приплясывал и хлопал в ладони.
— Н–да… Не завидую я тому, кто на вышке мотается сейчас… Помню, однажды, лет семь назад, мы с Иннокентием Смурыгой, покойным, попали вот так в передрягу. Ну–у!.. Думали все! С приветом, братцы! Помнишь, Федор, как алименты нам припаяли? — обратился он к Искре–Дубняцкому.
— Помню. Помурыжили вас знатно…
— Какие алименты? — заинтересовалась Степанида.
Кожаков пропустил мимо ушей ее вопрос, стащил с себя полушубок и, устроившись рядом с Валюхой, поведал о том, как верные руки друга вытащили его с того света. Тяжко пришлось им со Смурыгой, но они не распустили нюни, быть может, и выжили. Глаза Кожакова светились почти мальчишеским восторгом. По его лицу было видно, как он гордится дружбой с Иннокентием, которому ничто никогда не могло помешать делать свое дело.
— Возвращались мы на моем «козле» из командировки, — рассказывал Кожаков. — Дело было зимой. Кругом степь — конца–края не видно, поземка метет, сумерки наступают. И вдруг — стоп машина! Не заметил, когда лопнула трубка бензопровода и вся горючка — тю–тю! Одеты оба легко, а мороз градусов двадцать с лишком. Что делать?
Решили идти, иначе враз задубеешь. До ближней деревни километров семьдесят, если не больше. Шли, шли, чувствуем — порядком устали. Снег по колено, из сил выбиваемся, но останавливаться, знаем, нельзя. Вдруг огонек мелькнул в темноте. Говорю Смурыге: «Может, охотники бивак разбили?»
Взяли мы от дороги влево, побрели по целине. Черта с два там, а не охотники. Померещилось, должно быть, с устатку. А может, лиса глазом блеснула. Поземка все лютее вертит, то в лицо хлестнет, то в спину, не поймешь, откуда дует. Замела следы, сбились мы с дороги1 окончательно. Топаем уже часа четыре.
Я покрепче Иннокентия и то едва ноги переставляю, а он, бедняга, и вовсе того…
«Бери меня под руку», — говорю, но он ни в какую! Заартачился. Спотыкается, падает, а идет.
Поначалу все целиной тащились, потом кустарники пошли, бугры какие-то. Тьма — глаз выколи! До сих пор не пойму, как угораздило меня врюхаться в яму. Ахнуть не успел, как на дне оказался. Попробовал встать, не тут-то! Боль такая, что круги в глазах. Пощупал ногу — вроде не сломана. Значит, растянул сухожилия. Час от часу не легче. Эх, будь ты проклято все на свете!
Иннокентий кричит сверху:
«Вылазь! Чего расселся, как на именинах?»
А я ему снизу:
«Топай, говорю, один, моя песенка, видать, спета…».
И такая меня обида взяла! Перенести столько, войну пройти, чтоб окочуриться по–глупому в яме.
Смурыга сполз ко мне. Глазищи вытаращенные, как у бешеного, того гляди, укусит. Ка–ак заматерится!
«Т–ты, такой–сякой, дурак присосанный, (это он еще по прозвищу лазаретному крестил меня «присосанным»), Т–ты в каком романе идиотском вычитал такие «зумные» слова? Хочешь, я тебе в морду дам? Хочешь? За разговоры сволочные!»
«Не дашь, говорю, кулак не сожмется… лапы-то совсем окоченели».
«Нет, дам! Ставай мне на спину и вылезай. Наверху сочтемся».
Выбрались мы из ямы, а толку что? Все равно я не ходок. Сел на снегу, дрожу как цуцик. Иннокентий говорит:
«Держись мне за шею, потопаем, как по асфальту».
«Куда, спрашиваю, чудак–моряк, потопаешь?»
«Сделаем кружок. Тут недалеко что-то есть…»
«Что же тут такое есть?» — спрашиваю.
«Не знаю, но точно есть. Эта яма твоя людьми вырыта. Верь разведчику! Не станут люди копать в степи ни с того ни с сего.»
Вцепился я в плечо его худое, попрыгал на одной ноге. Сколько раз мы падали, сколь раз вставали — счет потерял. Долго ползли. Помню только холод, обжигающий до локтей, — снегу в рукава набилось.
И что же вы думаете? На самом деле наткнулись на летний навес, а неподалеку от него — огромная скирда соломы. Тут мой Иннокентий разошелся и так и этак на меня:
«Салага несчастная, смекаешь теперь, что такое разведка морская?»
А сам-то на ногах едва стоит. Все же надергал соломы, поджег, мне подстилку соорудил. Лежим, греемся. Я повеселел. Что нам мороз! Топлива — до весны жги — не сожгешь.
Разморило нас от тепла и усталости, не заметили, как задремали. Проснулся — мать честная! Горим. Да как еще горим! Огонь в полнеба и жарища, хоть прикуривай от нас. Со сна не сообразим, что горит наш стог. Поземка, наверное, сдунула искру, и пошло полыхать! Мы кубарем подальше. Так и спасались до утра, ползали туда–сюда возле шикарного костра.
Степанида, слушавшая, затаив дыхание, грузно повернулась на заскрипевшем стуле, спросила:
— А где же была женщина?
— Какая женщина? — уставился на нее Кожаков, моргая.
— Да та, которой алименты с вас присудили…
— Алименты? Ха–ха–ха! — закатился Кожаков, а за ним остальные. — Алименты — да… — не унимался он. — Истица, знаете ли, оказалась особой солидной по имени гм… «Заря». Колхоз «Заря», вот как! Она-то и предъявила нам иск на взыскание с нас за сожженную скирду соломы. Досталось нам на орехи… Пристала — едва отвязались. Вот и сегодня бы нам досталось, не будь Валечки, — повернулся к ней Кожаков и погладил ласково по плечу.
Валюха шевельнулась: