Чтение онлайн

Марек Конязев старался сойтись с дядей поближе, понимая, что благодаря высокому посту, занимаемому дядей, благодаря его личной помощи и влиянию, можно достичь многого. Марек был достаточно эрудирован, находился в курсе достижений науки и ее философских осмыслений, свободно рассуждал о теории относительности и релятивистской механике, об эволюции вселенной, о предельном «горизонте» космического опыта и тому подобных мудростях, являвшихся белыми пятнами для остальных водных туристов и вызывавших восторженное сияние в глазах Геры. А однажды в Мареке открылась совершенно новая черта, еще больше расположившая к нему дядю Федора.

После обеда, когда все отдыхали в тени густого орешника и слушали по транзистору передачу радиопьесы на производственную тему, Марек сказал:

— Не знаю, как кто, а я готов во весь голос протестовать против такой постановки вопроса, как в этом спектакле. Что, собственно, проповедует автор? Какой вывод напрашивается из его концепции? Резюме яснее ясного: к черту испытанную гвардию опытных специалистов! Выпроваживайте старые кадры на пенсию, а тепленькие места предоставьте мальчикам тридцатилетним, умеющим лихо работать локтями. Это, друзья, не пьеса, а просто–напросто практическое руководство для начинающих карьеристов. Сюжет и особенно типаж невольно вызывают определенные ассоциации…

— Да–а-а… — усмехнулся недобро Яствин. — Веселый, оказывается, сочинитель у нас пошел, а? — остановил он испытывающий взгляд на Мареке. — Шутники, между нами говоря, большие шутники… Значит, нас, стариков, на свалку рекомендует это радионаставление? Дорожки нами, стариками, устилать, а? Не по–хозяйски вроде бы, между нами говоря… Канитель вроде бы получается… Так–так–так… Что же, будем иметь в виду…

Что намеревался иметь в виду Яствин, Круцкий не знал, к эрудиту Мареку — кандидату и родственнику Яствина относился с затаенной ревностью. «Этого уж не догонишь и не перегонишь… Вот ведь как толково уловил негативный смысл радиопьесы и тут же обернул себе на пользу!» Но ведь и он, Круцкий, не лыком шит! Успел неплохо изучить болезненные «мозоли», привычки и склонности начальника главка. Одной из таких «мозолей» у него — директор Хрулев. Ведь Хрулев как гопал на завод? По приказу министра. Новый руководитель в системе главка, появившийся без ведома Яствина, разве не шпилька его самолюбию? Так почему не использовать сейчас настроение Яствина, подогретое Мареком? Использовать против Хрулева в интересах дела? Тем более что это совершенно безопасно. Недавно на пост министра назначен однокашник Яствина, теперь Хрулев уже не сможет обращаться наверх, минуя начальника главка. И Круцкий сказал, морща озабоченно лоб:

— Эта пьеса действительно вызывает определенные ассоциации, как выразился наш уважаемый молодой ученый, — кивнул Круцкий в сторону Марека. — …М–м-м… Вызывает и наводит на мысль… о неприличном, я бы сказал, предосудительном поведении некоторых конкретных лиц, в частности одного небезызвестного товарища… Мы, Федор Зиновьевич, ваши ученики, очень дорожим тем, что трудимся под вашим руководством много лет и желаем еще много лет трудиться. Ваш авторитет незыблем, однако, извините меня, как бы это сказать… Нас тревожит олимпийское спокойствие, с каким вы взираете на бесцеремонные действия человека, который только и желает подсидеть вас своими бесконечными прожектами, только и делает, что выпячивает повсюду свое «я».

— Хм… Это… кто же, собственно? — прищурился настороженно Яствин.

— Заводские люди возмущены до предела, особенно после того, как он запретил присутствующим на загородней массовке поднять тост за вас, Федор Зиновьевич.

— А–а… Вот о ком речь! — протянул Яствин. — А я-то никак не докумекаю.

— Он совсем меня съел! — воскликнул патетически просто–Филя, стремясь угодить высокому начальству и заручиться его поддержкой, ибо чувствовал, что вот-вот будет уволен Хрулевым за непростительные упущения по работе. Подняв взор к небу, он продолжал: — Палки в колеса ставит! Кран забрал, погрузчик забрал, людей забрал, а строительство ему дай!

Круцкий, помня, по чьему распоряжению были сняты рабочие и машины с объектов пионерлагеря и кто за это получил выговор, окоротил с досадой прораба–родственничка:

— Уж ты бы помолчал! Совсем мышей ловить перестал, а туда же!

— Вот! — развел плаксиво руками прораб, апеллируя к окружающим.

— Так Хрулев, значит, это самое, между нами говоря… Н–да! Растущий товарищ…

— Закономерно! — вырвалось нечаянно у Крупного. Тут же спохватившись, он насторожился: не воспринял ли Яствин оговорку за насмешку над его косноязычием? Заговорил торопливо, направляя внимание слушателей на суть. — А какую бурную деятельность развернула компания его клевретов!

— Каких клевретов?

— Ну, хрулевских приспешников, сторонников, активных прихлебателей! В том числе и тех, кого он притащил с собой с Волги. Поставил их на видные места и на них опирается. Мне не очень-то удобно говорить про все это, Федор Зиновьевич, может создаться впечатление, будто я доношу, но все это общеизвестно. Надеюсь, вы правильно поймете мое глубокое возмущение. Как можно терпеть, когда руководитель–коммунист в личных интересах окружает себя людьми, готовыми на что угодно. Для них он создал особые условия. Взять того же начальника сепараторного участка Ветлицкого или начальника оборки. Тараненко — это же ловкачи из ловкачей! Недавно откололи номер — просто диву даешься! Мало того, что всучили представителю заказчика подшипники, отвергнутые начисто несколько месяцев тому назад из-за несоответствия особым техническим условиям, так еще и меня чуть под удар не подставили. Выманили у меня денег на премирование рабочих, которые собственно ничего не делали!

— Это подшипники для вертолетов? — покачал головой Яствин. — Помню, громкий шум был. Ну, так что? Подшипники вернули обратно на завод?

— Нет, в узле агрегата оказались годными. Хрулев задним числом добился изменения особых технических условий.

Яствин саркастически ухмыльнулся:

— Между нами говоря, дело прошлое, однако утрясать технические вопросы обязан не директор. На месте Хрулева, я бы заставил вас, Борис Семенович, сделать это!

— Федор Зиновьевич, ваши слова — святая истина, на других заводах только так и делается, инициатива предоставлена заместителям, а у нас — им–пе–рия! Разделяй и властвуй! Без разрешения директора нельзя гвоздя забить в стенку. Все отнято у нас! — воскликнул Круцкий и, поперхнувшись, замолк. Не сочтет ли его Яствин чего доброго завистником? Надо держать уши топориком, важно настроить его антихрулевски, а самому остаться в тени.

Обхватив согнутые в коленях ноги, он помолчал, сколько считал необходимым, затем молвил:

— Я, Федор Зиновьевич, не придавал особого значения ряду негативных явлений в практике руководства заводом, но сейчас понимаю, что глубоко ошибался и просто обязан довести до вашего сведения некоторые важные факты, имеющие непосредственное к нашей…

— Борис Семенович, — перебил Яствин, — мы еще успеем потолковать на эту тему, а сейчас пора отдыхать. Я устал.

Круцкий понял, что шеф желает разговора наедине. Что ж, тем лучше.

Не известно, о чем толковали Круцкий с Яствиным на досуге, то есть, когда плыли на байдаре вдвоем, но классическая логика сцепленных между собой шестеренок сказалась тут же и возымела свое действие на остальных членов экспедиции. Марек Конязев помрачнел, задумался о чем-то и стал довольно неуклюже расспрашивать о Ветлицком. Круцкий, не зная, что Ветлицкий побывал в мужьях Геры, пояснил:

— Ветлицкий — знающий инженер, но с заскоками. В том смысле, что непрактичен. Он из тех, которые вечно возятся с трудно разрешимыми проблемами, с сомнительными техническими идеями, проку от которых — нуль. Не поддаются прижизненному воплощению. Сейчас он носится с каким-то грандиозным прожектом, который якобы должен изменить в корне технологию изготовления мелкосерийных подшипников.

— А что собой представляет проект? — впервые заинтересовалась скучным разговором Гера и уставилась на Марека многозначительным взором сообщницы. Марек поежился, словно стыдясь, отвернулся, а Гера тут же стала ластиться к нему, замурлыкала нежно: — Фантазировать легко, а вот воплотить идею в дело, протолкнуть, внедрить в производство — для этого мало иметь талантливую голову, надо еше иметь большое любящее сердце.

— Ты говоришь, как журналистка, очень громкими словами, — взглянул на нее снисходительно Марек. Гера продолжала тереться щекой о его плечо, а влюбленные глаза ее призывно велели: «Ну, прикажи только, ну пожелай только, и я в лепешку расшибусь, раздобуду для тебя все–все! Хоть из-под самой земли достану!»