Чтение онлайн

Соседки вскочили, как по команде с коек, вскричали в один голос, сгорая от любопытства:

— Это твой хахаль?

Зина не ответила, и тогда одна из них с деланным недовольством сказала:

— Ну что у тебя за выражения, Римма! Хахаль… Неужели ты не видишь — жених.

— Бородатый больно, вроде козла…

— Хе, чудачка! Чем бородатей козел, тем он азартней! — пояснила третья со знанием дела.

— Хватит вам выкобениваться! — окоротила подружек Римма. — У девки травматическое повреждение, к ней все заводское начальство бегать будет, улещивать, убеждать, что виновата она. А этот, слышали? Сам на себя вину берет! А почему? Да потому, что он настоящий мужчина! Верно я говорю, Римма?

— Кадр — ничего… Глазастый. А борода… Хм… Так с бородой даже приятней. Щекотать будет.

«Ты смотри, — подумала Зина, — а ведь, правда, у Элегия добрые глаза». Подумала и улыбнулась неожиданно для самой себя. «Ведь надо же! Какой сегодня день, а? Трудно вспомнить лучший, только одно плохо, давит сушью и духотой». Ей хотелось, чтоб поскорей наступило утро и чтобы опять произошло что-то хорошее, радостное, и чтобы она больше не оставалась одна. И точно, как по заказу вечером к ней пришли Катерина и Ветлицкий. Соседки по палате отсутствовали, и Зина, растроганная посещением Элегия, снявшим с ее души тяжесть одиночества, спросила Ветлицкого:

— Станислав Егорыч, вы примите меня обратно? Не выгоните после этого?

Ветлицкий сел на стул возле койки, покачал укоризненно головой:

— Что за разговоры, Зина? Где ты слышала, чтобы человека, пострадавшего на работе, выгоняли на улицу? Почему у тебя такое мрачное настроение?

— Мрачное? Нет, Станислав Егорыч, не мрачное.., Я сама не знаю, что со мной.

— Это пройдет. Поправишься, и настроение станет лучше, боль пройдет.

— Мне и с болью хорошо.

— Ну, это ты брось, — засмеялся Ветлицкий. — Знаем, что такое боль. А как здесь кормят?

— Я не привередлива.

— А ты не стесняйся, — сказала Катерина мягко. — Организуем через завком дополнительное питание.

— Зачем мне врать, Катерина Ивановна? Будь еда плохой, я бы не стала есть и все.

— Объявила бы голодовку? — усмехнулась Катерина.

— А как же? Способ проверенный, по себе знаю.

— Это как же?

— Да было…

— Расскажи.

Зина задумалась чуть, колеблясь, вздохнула.

— В детстве я жила неплохо. Отец и мать работали по–настоящему, всего было в достатке. Правда, школа далековато была, и я с восьмого по десятый класс ходила за четыре километра в райцентр. Мама тоже работала в райцентре на хлебопекарне, вместе и ходили. А отец дома оставался: сутки — на дежурстве, двое — свободен. Ну и решил подрабатывать, заниматься коновальством. Животных холостил. Уйдет, бывало, по деревням на несколько дней и возвращается всегда выпивши. Мать ревновала его, просила бросить хождения, но он вошел во вкус — не остановишь. Дружки, подружки… С каждым месяцем все хуже и хуже, скандалы, грызня. Мать совсем извелась, жизнь пошла через пень–колоду, вовсе жизни не стало. Какая уж тут учеба! Двойки стала хватать, чуть на второй год не осталась. Терпела я долго, и отца просила, и маму просила, чтоб угомонились, да где там! Никакого с ними сладу. Что еще делать? Жаловаться на родителей в сельсовет или в район? Позор. Да и не поймут в деревне, меня же и осудят. Вот тогда и решила я обьявить голодовку. Мама утром на работу, а я с постели не встаю, в школу не иду и ничего не ем. Отец рассердился, с ремнем ко мне, а я ему: если тронешь, мол, утоплюсь. Мать, как всегда, в слезы, побежала на работу, но вскоре вернулась, давай упрашивать. Только я стояла твердо. Двое суток ничего не ела, лишь воду пила и лежала, делала так, как революционеры в тюрьмах. Я о них много читала.

Из школы прислали записку: почему не являюсь на занятия? Отец, как воды в рот набрал, ходит хмурый по двору, а в деревне стали уже шептаться. Испугались родители. На третьи сутки состоялся серьезный семейный разговор. Я поставила условия: хотите, чтобы я училась в школе и жила с вами, пусть отец бросает коновальство, пьяные шатания и переходит на посменную работу, а мама — увольняется из пекарни, подальше от соблазна и поближе к дому. Иначе буду продолжать голодовку до тех пор, пока весь свет не узнает.

Помялись мои родители — делать нечего, приняли условия. И с того времени жизнь у нас опять, как у других порядочных людей.

— Н–да… Серьезная вы девушка… — покачал головой Ветлицкий.

— Вредная я, Станислав Егорыч. Расхлябанная. Из-за меня вы и все мастера остались без прогрессивки. А я-то знаю, как на голом окладе жить.

— Ничего, проживем. А вы поправляйтесь, Зина, скорей.

— Да я хоть сейчас уйду с вами!

— Лежи уж, — сказала Катерина.

— Стыдно мне, сколько можно со мной возиться! Сколько я вам причинила неприятностей всяких! Это ж… это ж…

Губы Зины задрожали. Ветлицкий махнул рукой и вышел из палаты.

Вечером, когда все уснули, Зина встала осторожно с постели, присела у окна. Узкий серпик молодого месяца плыл на головокружительной высоте. Город спал в сиреневой дымке. Зина долго смотрела в окно, и глаза ее светлели, впитывая голубоватый рассеянный свет, на сердце становилось светлей и радостней, хотя причин радоваться не было.

Утром она умылась, наладила одной рукой прическу и после врачебного обхода принялась ждать чего-то… До обеда не случилось ничего, после обеда — тоже. Зина стала нервничать, кровь приливала к ее лицу и было еще более душно, чем вчера. К вечеру, правда, прошел дождь — короткий, грозовой, и больше ничего.

Зина поскучнела, возбуждение спало. А ведь так хорошо было вчера и сегодня! Пришли добрые люди: Катерина, Ветлицкий, Элегий, — посидели, сказали всего-то ничего, а слова остались и звучат, как струны з затаенной тишине.

И опять утро — нарядное, пронизанное солнечными лучами, сверкающее дождевыми каплями на мытых–перемытых листьях кленов, что растут под окнами палаты.

Римма, обтянутая халатом так туго, что можно пересчитать под ним ее ребра, вошла с полотенцем через плечо в палату, напевая:

«Жил–был у девочки серенький козлик…»

А другая соседка подхватила:

«Остались от козлика рожки да ножки, вот как, вот как…»

И залилась смехом.

«Какие вы жестокие!» — едва сдержалась, чтоб не крикнуть Зина. Подумала: «Ты ведь и своих соседок по общежитию считала жестокими и развратными, и Элегия — грубым, бессердечным, а что оказалось? Нет, люди есть люди, и не надо мутить себе голову глупостями. Еще молоко на губах не обсохло, а туда же! Берешься судить всех направо и налево. Тьфу!».

Зина отвернулась к стенке, лежала молчком. Соседки не дразнили ее больше и не задевали. Улеглись на своих койках читать свежие газеты.

Зина долго смотрела в стену, пока в глазах не поплыл туман. Вдруг кто-то дернул ее за рукав. Обернулась — перед ней Римма. Чуть улыбнулась одними глазами, повела плечом назад.

— Пришел… — шепнула едва слышно.

Зина встрепенулась. В дверях стоял Элегий. Соседки переглянулись, встали и, виляя дурашливо бедрами, удалились.

Элегий приблизился к Зине, поздоровался, чуть тронув ее руку, спросил, как самочувствие, а она молчала и только смотрела на него и думала с нежностью и благодарностью о своей судьбе, которая послала ей в трудные дни жизни таких добрых сердечных людей.

— Зина, — сказал Элегий робко, — ты можешь простить меня? Ну скажи, пожалуйста, сними тяжесть с моей души.

Зина вздохнула:

— Обещал вчера прийти, а не пришел.

— Зина! Зиночка!.. Да я…

— Ничего, я понимаю: у тебя масса работы...

А сама подумала: «Да кто я ему, чтобы он бегал ко мне каждый день? Разве он поймет, как тоскливо, как одиноко было прошлые сутки? Вот вошел он в палату и, кажется, вместе с ним пришло исцеление. Дай волю — тотчас убегу из этой безрадостной палаты».