Чтение онлайн

Зыбкий, сляпанный кое-как пол в длиннющем коридоре барака ходил ходуном под ногами. Панели стен выкрашены суриком, мебель, что называется, из-под топора, чтобы не жалко было бросить, когда придет срок перебазироваться на новое место, запахшее нефтью. Масса графиков, таблиц, карт, развешенных по стенам, могла бы многое сказать знающему человеку. Карцев же мог лишь догадываться по всем этим наглядным пособиям о напряженности неведомой ему жизни нефтеразведчиков.

Шофер попутной машины, носатый здоровяк, примерно тех же лет, что и Карцев, нажав на стартер, принялся тут же поносить на чем свет стоит какого-то завгара. Чем насолил ему тот завгар, разобрать было трудно.

Ехали степью. С утра сыпал снежок. Не то чтобы настоящий, а так, вроде разведчик, прощупывающий слабые места. Посеется и затихнет, повременит, затаившись, и опять запылит, притрушивая серой мучицей подмерзшую землю.

Изрытый тракторными гусеницами проселок тянулся на десятки немеренных верст. Полуторку, повидавшую виды, немилосердно швыряло, шофер, вцепившись одной рукой в баранку, другой переключал то и дело скорости и с ненавистью плевал в открытое окно.

Когда Карцев еще влезал в кабину, он рассчитывал потолковать с ним о том, о сем в дороге. От кого еще узнаешь что-то интересное, как не от говорливого шофера, который мотается день и ночь по всем направлениям. Но этот носатый знай только матерился.

— Послушай, ты русский? — спросил Карцев, осердясь.

— А кто ж, по–твоему, арап?

— Трудно сообразить, слушая тебя.

— Хы! Интеллигент какой! Мы по–своему, по–рабочему.

— Не умеешь ты ругаться. Даже слушать скучно. Сквернословишь только. Хочешь — научу?

— Хы! Правда? Давай! Во, подкину завгару! — воскликнул шофер с воодушевлением.

— Зовут-то тебя как?

— Серега…

— Чем это тебе так досадил твой завгар?

— То-то и оно, что досадил. Взъелся ни за что ни про что! Ты вот стань на мое место, еще не так задаешься. Что я, калымить ездил? Был бы он человек, разве взял бы я машину без спроса? А тут бац! Из-за паршивой рессоры — приказ на меня. Пересадил на этот драндулет, сам бы на нем в гробу ездил!

— Авария случилась? — продолжал расспрашивать Карцев.

— Какая авария? Говорю тебе: рессора сломалась под корень. Сдуру, проклятая, сломалась. Не расстроился бы я душевно, все было бы в ажуре. Он и знать не знал бы, что я ездил. Понял? А Клавка — аккуратная стерва. Это моя жена. Клавка. Но я ее все равно выведу на чистую воду! Она у меня попляшет! Как, слышь, зовут тебя? Виктор? Как ты думаешь, могут ее за нарушение супружеской субординации того? Ежели застукаю с Мишкой Стыкиным?

— Мишка? А кто это?

— Мишка! Тьфу! Думаешь, министр какой? Так, шоферюга из поселка Венеры. Я почему попух позавчера? Доподлинно знаю: Клавка трали–вали с ним разводит. У тетки своей, Степаниды, встречаются. Что делать? Я, конечно, по газам. Сто кэме по такой дороге, это тебе как? Заскакиваю, а главное — все напрасно. Степанида сидит одна и чаи глушит. Завелся я — спасу нет. На обратном жиманул на всю железку — и хана рессоре. А завгару только бы придраться, пошел шпынять в хвост и в гриву, все собрал в кучу. Разве поймет, козел неотесанный, что у меня тут! — ударил себя кулаком в грудь Серега и на этом закончил пламенный монолог.

Поднявшись на пригорок, Серега остановил машину, вылез из кабины, обошел кругом, потирая с изумлением длинный нос и как бы удивляясь, что «драндулет» еще не рассыпался. Осмотрел автомобиль беглым, но опытным водительским глазом, не упускающим ни малейшей неисправности. Хлопнул дверкой.

— Ладно, переживем как-нибудь!

— Вот именно, — поддержал Карцев и, чтобы увести беднягу от мрачных переживаний, заговорил о плохих дорогах в здешних местах.

— А кто в них тут нуждается? Повидал бы гы, что тут лет десять назад творилось! Ты бы здесь луковичку паршивую не нашел на закусь! Представляешь, торчит домишко, а кругом ни деревца, ни кустика, даже картошку не сажали! Голословность сплошная. Провалиться мне, ежели я видел хоть одну живую курицу! Чего жрали — уму непостижимо. А ты — дороги… Вот на старых промыслах, что вскоре после войны пустили, там совсем другая процедура. Дороги сплошняком асфальтом крыты, а мы тут матом кроем! И будем крыть еще лет десять! Э–э! Стоп! — спохватился шофер и тормознул. — Во–он, видишь, за бугром? То и есть середавинская бурилка. — Шофер показал на маячившую неподалеку вышку.

Карцев вылез из машины, поблагодарил, крикнул:

— Береги рессоры! — и направился к вышке.

Вскоре навстречу ему показалась двуколка, влекомая косматой лошаденкой. Ездок в брезентовом плаще повернулся в сторону Карцева, из торчащего конусом капюшона выглянуло обветренное лицо с жидкими висячими усами. Скользнув взглядом по военной шинели встречного пешехода, он хотел, видимо, что-то спросить, но не спросил, только шумнул сердито на лошадь:

— Вье! Куку–р-руза!

Впервые Карцев увидел буровую вблизи. Возле глубокого оврага — вышка на четырех ногах, ржавые баки — емкости, кучи бурой глины, трубы в штабелях; чуть в сторонке — культбудка для вахты и котельная: из дощатого сарая возле вышки слышен гул дизелей. Над черной трубой котельной — едва приметный дымок, людей не видно нигде.

Карцев направился к культбудке, отворил дверь. Вахта буровиков, дежурных слесарей и электриков — человек семь — обедали. Трое сидело на скамье у продолговатого, сколоченного лишь бы как стола, другие лежали прямо на полу, подстелив ватники. В углу на табуретке приткнулась молодая женщина с красивым, по–детски пухлым лицом. Положив на край стола тяжелую грудь, замаскированную старательно цветастой кофточкой, она читала какую-то книгу.

В будке было душно, трубы отопления пышали жаром, окна густо запотели. От мокрых брезентовок, развешанных по стенам, остро пахло нагретым машинным маслом. С низкого фанерного потолка свешивалась большая лампа, ватт на двести, свет ее резал глаза.

Карцев поздоровался с порога, спросил мастера Середавина. Белобрысый паренек, сидевший за столом, посмотрел через плечо на незнакомца, и яркие голубые глаза его блеснули озорно, как у человека, настроившегося рассказать потешный анекдот.

— Ай–ай–ай! — воскликнул он. — Как же вы с ним разминулись, дорогой товарищ! Ведь он только–только отбыл на персональном дилижансе в неизвестном направлении.

— Так это его встретил я, когда шел к буровой! — сказал Карцев с сожалением. — Он в плаще, на такой мухортой лошадке, да?

— Совершенно буквально! На личной Кукурузе.

— За что ее так? — усмехнулся Карцев.

— Да не растет же, сволочь! Ни та, ни другая.

— Не горюйте, товарищ, — сказал кто-то из лежа–шпх на полу. — Петр Матвеич, бывает, и возвращается…

— Если вы из газеты или телевидения, то дело поправимое, — повернулся, перекинув ногу через скамью, белобрысый. — Все объекты, представляющие интерес для широкого читателя и телезрителя, так сказать, налицо. Вот, к примеру, перед вами знаменитый бурильщик Генрих Иванович Бек! Да–да, не сомневайтесь: тот самый!.. Он не раз устраивал пресс–конференции для представителей печати. Встречи с ним проходят всегда в атмосфере дружбы и откровенности и завершаются подписыванием совместного коммюнике…

— Во подвалил верея… [1] — гоготнул длинноногий, в огромных сапожищах, рабочий, и курносое лицо его расплылось в простодушной, глуповатой улыбке.

Знаменитый бурильщик Бек, на которого указал белобрысый паренек, лежал на полу. Пошевелив рыжими бровями, сказал Карцеву:

— Не обращайте на них внимания. Ваня наш — это самое… в журналисты метит. Натаскивается… — И пареньку: — Эй, журналист! Подай пожненского чайку!

— Сей минуту, Генрих Ваныч! — схватил тот со стола алюминиевый чайник, исчерканный надписями.