Чтение онлайн

Оказывается, покоряющая сила неба действует и здесь, вызывает знакомую опьяненность, подчиняющую тело и мускулы четкому ритму труда.

Середавин не выходил на работу три дня, получил больничный лист с диагнозом: «Пищевая интоксикация», а если верить Шалонову, то мастер попросту объелся салом. Отболев срок, он явился на буровую страшно раздраженным и принялся с азартом наводить порядки. Сварливо набрасывался на рабочих по причинам для них совершенно неожиданным и придирчиво показывал всем своим видом, что хозяин здесь он.

Единственным человеком, на которого Середавин не обращал, казалось, ни малейшего внимания, оставался Карцев. Смена за сменой стоял он на вышке в люльке, пристегнутый предохранительными ремнями, захватывал теплые свечи, вылетающие с грохотом из скважины, и устанавливал их одну к одной, как спички в коробке. С высоты двадцати пяти метров хорошо видно, как с теплых труб испаряется глинистый раствор. Поднятые из глубины девона, они на глазах обсыхали и делались рыжими, точно шевелюра на голове Бека.

Высоко на полатях свободно разгуливали декабрьские ветры. Карцева то продувало до костей, то пот заливал глаза. С непривычки ломило руки и поясницу, во всем теле не утихала тягучая боль. За смену выматывался так, что на какой бок ложился, на том и просыпался. Однако ни охнуть, ни пикнуть себе не позволял. Скорее язык откусил бы — так крепко коренились в нем мужская гордость и самолюбие. Глубокой зарубкой остались в памяти оброненные мимоходом слова Валюхи о том, что предшественник его, верховой, оказался хлипким малым для такой работы. Лучше умереть на полатях, чем услышать о себе такое.

Когда долото бурило в глубине породу, верховому на вышке делать нечего. Карцева свистали вниз следить за качеством глинистого раствора, за его циркуляцией в скважине, но чаще он, гокая ломом, скалывал с мостков лед. Вот где каторжный труд! Добро бы, обычная ледяная корка, а то форменная броневая плита! Глина смерзлась так, что хоть толом взрывай.

Срок стажировки закончился для Карцева квалификационной комиссией. Он стал работать не на мизерный оклад стажера, а по нарядам, как все рабочие. Пошли деньги. Карцев бросил общежитие — не тот уж возраст, чтобы скитаться по казармам, — и на окраине Нефтедольска у швеи–пенсионерки снял комнатушку, купил самое необходимое для жизни.

За это время он почти не виделся с Леонидом Нилычем, если не считать коротких встреч, когда главный механик приезжал на буровую по делам. Заходить к нему домой Карцев считал почему-то не совсем удобным. О том, что Кожакову, секретарю партийной организации, донесли о нелепом столкновении на буровой, сомнений не было. Другое дело, в каком виде его представили. А Карцеву вовсе не безразлично было, как выглядит он в глазах Леонида Нилыча.

Однажды в воскресенье Карцев решил все же зайти к нему, тем более что появилась важная причина: нужно было посоветоваться по делу, о котором Карцев, как новичок, не считал возможным говорить с кем-то другим, кроме как с Кожаковым.

Пришел он к нему в сумерках, настороженный, не зная, встретит ли хозяин по–дружески или примется отчитывать и укорять. Но опасения оказались напрасными: о конфликте Леонид Нилыч и не заикнулся. Уж кто-кто, а он-то знал Середавина как облупленного. И не один год. Мастер не такие еще номера откалывал…

Карцева встретил приветливо, одетый по–домашнему: в пижамной куртке, в мягких войлочных туфлях. Он держал в руке электропаяльник. В комнате остро пахло горячей канифолью.

Раздевшись, Карцев осмотрелся. Кроме дивана и письменного стола, заваленного бумагами, у самой двери приютился не то столик, не то верстачок с пластмассовой крышкой. Вся противоположная стена от шкафа до угла заставлена радиоаппаратурой, опутана проводами. По таблицам и кодам, развешанным над столом, Карцев догадался, что Леонид Нилыч радиолюбитель-коротковолновик. Так это и было. С приходом гостя он выключил паяльник и, проведя пятерней по седой шевелюре, сказал весело:

— А я уж подумал: разбогател бурильщик и — коллег побоку! Ну давай рассказывай, как процветаешь? Как вживаешься в коллектив?

— Со скрипом…

— Что ж, возможно, так оно и лучше, сразу ставятся все знаки препинания… Тут, признаюсь, и моя вина есть. Этот чертов кадровик Клеев намудрил. Тебя должны были послать в бригаду мастера Зайцева.

Карцев посмотрел на Кожакова, сказал твердо:

— Я доволен местом, Леонид Нилыч, считайте, что у меня все идет нормально, своим чередом. Вначале, правда, чуть было не споткнулся, но теперь пасовать не собираюсь.

— Знаю. Ты не из тех, что отступают, имея в стволах снаряды…

— Не хвалите меня, я еще живой… Может, так припрет, что прибегу просить поддержки.

— Не прибежишь, сам будешь кувыркаться, а не попросишь.

— А вот и попрошу. Прямо вот сейчас!

— Неужто? — засмеялся Кожаков.

— Собственно, я хочу только вопрос задать.

— Валяй без церемоний.

— Хорошо. Скажите, кого посылают на кустовые курсы бурильщиков?

— Рабочих, разумеется, кто желает… Ну и прочее: стаж кое–какой… И показать себя в деле — тоже… А тебя это интересует?

Да, это даже очень стало интересовать Карцева после более близкого знакомства с профессией нефтеразведчиков. Ему казалось, что он начал осваивать новое дело без всякой системы. Похоже, как если бы человеку предложили летать, не обучив предварительно теории полета и не дав знаний по материальной части.

Леониду Нилычу понравилось столь серьезное отношение Карцева к работе, и он, предвосхищая его просьбу, пообещал при первой возможности потолковать с директором конторы.

Во время разговора Карцев заметил, что хозяин нет-нет да и взглянет на часы.

«Ведь Нилычу уйти надо куда-то, — спохватился он, — а я расселся, как у тещи на именинах». И, торопливо поднявшись, взялся за шапку. Леонид Нилыч удивился:

— Чего ты вскочил? Спешишь? А я думал, в шахматишки сгоняем. У меня кубинского рома целая бутылка, чайку попьем. Мне только минут на пятнадцать заняться этим… — показал он на радиоаппаратуру. — Сегодня важный сеанс с одним коротковолновиком из Хобарта. Остров Тасмания, слышал? Южнее Австралии.

Карцев повесил шапку, сел у столика и уставился на широкую, грузную спину Леонида Нилыча. Видать, с Хобартом контакты не налаживались. Он опять и опять подстраивался, выстукивал позывные и напряженно слушал. Сигналы летели на другой конец земли, к южному полушарию, летели пока безответно.

— О! — вскрикнул вдруг Леонид Нилыч, как мальчишка, у которого впервые в жизни дрогнул поплавок от поклевки.

Подавшись к приемнику, слушая писк зуммера, он стал быстро записывать. Прошла минута, другая, и вот уже его рука стучит. Работал он лихо, и не ключом, а гибкой пластинкой на два контакта, как радисты–профессионалы. Не обязательно было знать в совершенстве, «морзянку», чтоб оценить весьма высокую скорость передачи.

Закончив и сделав какие-то заметки, Леонид Нилыч потер довольно руки: