Чтение онлайн

— Поставить нашу критскую музыку? Или хочется тишины?

— О, пожалуйста, поставьте вашу музыку, — ответила Мари.

— Я с вами потанцую, — пообещал Папас, — я всегда танцую с моими постоянными клиентами, да, Гала?

— Он ее отобьет, — пожаловался Вернье дочери, — они постоянно переглядываются у меня за спиной.

— Не отобьет, — заверила Мари. — Только глупая женщина может уйти от такого красивого, умного и доброго, как ты…

— Поняла, подруга? — Вернье гордо взглянул на Гала. Папас, еще пару бутылок, я сегодня хочу от души пить.

— И всю ночь потом глотать лекарства, — упрекнула Гала.

— Вы лишены слова, мадемуазель, — сказал Вернье. — Шат ап! [36]

— Мари, хочешь устриц? — спохватилась Гала. — Здесь напротив допоздна их продают, совсем забыла! Я сейчас!

— Не надо, Гала! — но та уже шла к выходу, натягивая на ходу пальто.

— Я сейчас, — и выбежала.

— Не слишком ли ты много говоришь только со мной одной? Про понятное нам, про нас с Гансом? Гала, может быть, обидно.

— Я все эти месяцы только про вас и говорил с ней, с кем же еще?

— Ас собой?

— С собой я не говорил. С самим собою я плакал, человечек…

— Бели все хорошо кончится, давай поедем все вместе в Гаривас, а?

— Приглашаешь?

— Конечно. Купим тур и поедем на две недели… Он будет счастлив…

— Ты любишь его. Мари? Или ты любишь свою любовь к нему?

— А разве это не одно и то же?

Вернье покачал головою.

— Нет, маленькая, это совсем не одно и то же.

— Я говорила об этом с одним русским…

— Его зовут Степанов?

Мари рассмеялась.

— О, какой ты хитренький, папочка! Откуда знаешь?

— Он был у меня…

— И рассказывал… Вы чем-то очень похожи…

— Ну, еще бы… Консерватор Вернье и коммунист Степанов…

— Вы похожи тем, как любите своих детей…

— Давай выпьем за Ганса?

— Давай. Только подождем Гала.

— Бесполезно. Она полчаса будет выбирать тебе самые вкусные устрицы и десять минут торговаться, чтобы купить их за полцены…

Давай выпьем за то, чтобы Ганси скорее приехал сюда и мы посидели бы здесь, у Папаса, попировали и вы наконец обжили бы ваши комнаты…

Вернье достал ключ от квартиры, протянул Мари.

— Я заказал тебе этот ключ из особой бронзы, ты же любишь, когда все красиво…

— Бедная мамочка…

— Мне тоже ее очень жаль, но что я мог сделать, Мари?

— Вы такие разные… Почему ты женился на ней?

— Потому что я очень ее любил, я никого так не любил, как ее…

— Давай выпьем за нее?

— Давай.

— Пусть бы у нее получилось так, как ей хочется…

— Дай-то бог…

— Мы с Гансом всегда мечтали, чтобы вы хоть как-то соблюдали видимость семьи, это ведь так важно для детей, особенно маленьких…

— Я готов был, Мари…

— Знаю… Но ты действительно любил маму?

— А ты полагаешь, что я женился на ней, чтобы переселиться из моего подвала в ее прекрасный дом над Рейном?

Мари ничего не ответила, чокнулась с отцом и медленно выпила. Гала вернулась с коробочкой устриц.

— Такие жирные, просто прелесть! Самые лучшие устрицы октябрьские! Пожалуйста, Мари, это все тебе! Боже, какого я сейчас видела страшного человека! Весь в черном, сидит на своем мотоцикле, а глаза белые, как вата… Он посмотрел на меня и крикнул: "Пиф-паф, птичка!" У меня даже мурашки побежали по коже…

— Накурился, идиот, — сказал Вернье, — сколько же таких несчастных!

Папас принес лимон, ножичек, чтобы вскрывать устрицы, и включил музыку. Зазвучал знакомый голос: бритоголовый актер Савалас запел грустную песню, его греческий был ужасен, все-таки он теперь работает в Голливуде, думает по-английски, а если думаешь на другом языке, теряешь правду родной речи.

— Мари так вкусно ест, — Вернье видел, как дочь смаковала устрицу, — что мне тоже захотелось.

— Я куплю еще! — Гала поднялась со стула.

— Сядь, — остановил ее Вернье. — Открой мне пару раковин, я чокнусь с Мари… Помнишь, маленькая, как я накормил вас с Гансом бульоном из мидий на Капри?

— Я все помню, папочка, и поэтому мне ужасно хочется выпить с тобой еще один бокал…

26.10.83 (18 часов 34 минуты)

Мишель Бреннер завороженно внимала Гиго; она теперь не могла провести без него ни дня; сразу же рвала с теми, кто говорил ей о Гиго плохо; она окончательно растворилась в его властной силе.

— Мы живем в эпоху тирании рассудка, — медленно потягивая виски, вещал Гиго. — Это есть проявление старчества нашей культуры. Мы живем в пору конца этой цивилизации, грядет новая. Ты не можешь не ощущать, как повсюду проявляется скрытая борьба против научности; ее первым апологетом был великий скептик Ницше. Посмотри, чем живет физика наших дней. Поражает скромность ее задач, ограниченность вопросов, которые она перед собой ставит. Каждая культура существует тем, что верует в свое бессмертие. История не знает даты, когда началась гибель Эллады, но ведь Эллада погибла. Принцип сохранения энергии, который был абсолютом в дни моей школьной молодости, отринут, поскольку мы утверждаем ныне, что энергия есть бесконечное в бесконечном пространстве. Ньютон утверждал необходимость постоянной массы. Ныне этот постулат отринут. Мы знаем движение нашей планеты относительно солнца, но нам неведомо абсолютное движение солнечной системы в пространстве. Время движения света утеряло свойство абсолютной величины. Рано или поздно будет упразднено постоянство физических величин, в определение которых входит время…

Гиго поднялся, начал раздеваться; Мишель нравилось смотреть, как он лениво, небрежно бросает на спинку стула рубашку, брюки, трусы; ее всегда раздражал маленький аккуратизм Бреннера, его страсть к порядку; в нем не было полета, он никогда не мог видеть и чувствовать мир так, как его понимает Гиго, тревожно, и широко. А еще снисходительно, как же это достойно в мужчине, снисходительность и спокойствие, как хочется пройти сквозь тот невидимый барьер, прижаться к нему, к этому огромному, податливому, но властному человеку, чувствовать свою нужность ему, растворяться в этом ощущении, испытывать блаженное спокойствие, тишину…

Бедный Бреннер, мне его жаль все-таки, подумала Мишель, как же мала его жизнь, ограничены интересы, суетны поступки, как мне было горько и унизительно подлаживаться под него все те годы, что мы провели вместе, но я должна быть благодарна судьбе и за это, потому что после пустых и неинтересных лет пришел Гиго…

Она теперь снимала эту квартирку неподалеку от дома; денег, что оставил ей Бреннер, вполне хватало на оплату аренды; с Гиго встречалась ежедневно; готовила ему обед, забивала холодильник бутылками, он любил виски со льдом, без воды; могла бесконечно слушать его; он говорил о том, что ему предстояло сделать в жизни; говорил увлеченно; Бреннер всегда молчал, уткнувшись в книги, и писал по ночам свои репортажи, бедный, бедный, ведь этот мир суетен, он на грани краха, культура кончилась, ушла Эллада, и нам не миновать этой судьбы.