Чтение онлайн

— Да попадись они мне, подлюги, сразу голову оторву, — перебил ее Ледяшкин. — Из-за них, сволочей, семнадцатый год мантулю!

— До сих пор мне казалось, — все тем же спокойным голосом продолжала Налетова, — что вы, Алексей Иванович, человек правдивый. Оказывается, я глубоко ошиблась.

И Нина Михайловна принялась читать:

Заключенные слушали, опустив головы. А когда пришли в себя и оглянулись, Ледяшкина уже не было.

Перед отбоем он зашел к Налетовой. Вид измученный, руки дрожат, говорит сбивчиво.

— Пришел объясниться, Нина Михайловна. Трудное это дело, но знайте: решаюсь неспроста. Неприятное письмо…

Нине Михайловне стало не по себе. Понимала: тяжело человеку. Ведь, может быть, в эту минуту будущее его решается.

— Но я не обижаюсь. Одного хочется: чтобы вы и дальше помогли мне. А я не подведу.

Ледяшкин рассказал и о том, как думает жить дальше. Об одном говорил особенно задушевно:

— Я учиться пойду. Нина Михайловна, на токаря пойду учиться. Вот какая моя мечта.

— И в школу надо, — подсказала Налетова.

— И в школу. А еще дума есть: этому Егору Саватаеву, что письмо написал, поддержку оказать. Вот заработаю деньги — до копейки вышлю.

Минуло полгода. Ледяшкин уже работал, учился на курсах токарей. Стал добрее, но ходил задумчивый. Это настораживало.

В одной из бесед Алексей признался: «Тоскую почему-то, хоть в петлю лезь…»

Откровенность заключенного подсказала Налетовой: не понял он еще смысла труда, не ощутил полезности своей работы. Попросила главного инженера прикрепить Ледяшкина к токарю Радову.

Через день Алексей рассказывал Налетовой:

— Мастера мне дали — виртуоз. Никогда не думал, что человеческие руки на такие дела способны.

Радов не скупился на время. Охотно посвящал Алексея в тайны мастерства. Новый мир открывался перед Ледяшкиным…

Ледяшкин сдержал слово: он пошел учиться в пятый класс. Как-то спросил Нину Михайловну:

— Если я подам заявление в секцию внутреннего порядка, примут?

— Думаю, что примут, — ответила Налетова. — Во всяком случае, я буду ходатайствовать.

И вот Ледяшкин стоит перед широким столом. Спрашивают о работе, об учебе, о правах и обязанностях члена секции внутреннего порядка.

Ледяшкин волновался, отвечал обстоятельно. Ему даже нравилось, что присутствующие слушают его внимательно.

Поднялся Фроликов. Когда-то он был на побегушках «Лехи-зверя», знал о нем многое. Сейчас Фроликов начал издалека:

— Вот ты, Леха…

Его перебили.

— Не Леха, а Алексей, — поправил Исколотов, тоже в прошлом вор. — Леха был, а теперь сплыл. Так-то…

— Вот ты, Алексей, отвечал нам на разные вопросы. Хорошо отвечал, правильно. Ситуацию понимаешь. А что о себе скажешь? Какой вклад в дело перевоспитания ребят вносишь? Вот спит же с тобой рядом Кастрюля, вором себя именует…

Фроликова снова перебили:

— Не Кастрюля, а Чуб, и имя он имеет.

Ледяшкин помрачнел. Ведь с этим Фроликовым в недавнем прошлом вместе сидели в тюрьме. Пятки целовал, гад.

Ледяшкин вздохнул, оглядел сидящих за столом. Что сказать? Пока он только занимался самоперевоспитанием. О других не думал. И ответил коротко:

— Вклада у меня еще нет. Но, думаю, будет.

Ледяшкин был принят в секцию внутреннего порядка единогласно. Все встали. Председатель штаба секции подошел к Алексею, поздравил, завязал на левой руке ярко-красную повязку.

Так начался ледоход. «Леха-зверь» взялся за ум.

Судя по тону начальника уголовного розыска, субъект, о котором сообщалось по телефону, представлял большой интерес.

— Давно таких не видывал, — говорил начальник, — вор, так сказать, вроде ископаемого чудовища. Весьма колоритная фигура, осколок прошлого. Не пожалеете потерянного времени. Жду вас.

Петров быстро убрал со стола бумаги и направился к начальнику розыска. В его кабинете сидел седой мужчина, у ног которого стоял изящный саквояж. Человек, с которым говорил начальник, никак не соответствовал стандартам «клиентов» уголовного розыска. В глаза прежде всего бросались его манеры, позаимствованные у героев заграничных кинобоевиков. Этакие изысканные, «аристократические» манеры.

— Разрешите представить, — иронически улыбнулся начальник розыска, король карманных воров — Пшеронский. Впрочем, он имеет еще восемнадцать фамилий и столько же имен. Постоянная только кличка — Маркиз. Восемь судимостей, полсотни приводов, четыре побега.

Пшеронский выслушал аттестацию без тени смущения.

Рассматривая «осколок прошлого», Петров подумал, что очень многие наверняка не проявили бы и грана беспокойства, если бы в трамвае к ним придвинулся этот элегантный пожилой мужчина с седыми прядями, с бородкой, в золотых очках. Такая внешность усыпляет бдительность, и лишь когда трамвай с грохотом умчится, доверчивый пассажир на остановке вдруг обнаруживает, что бумажник исчез!

Не смутило Пшеронского и пристальное внимание, проявленное Петровым к его персоне.

— С кем имею честь? — галантно приподнялся он. — Ах, старший следователь при прокуроре области?! Весьма приятно!

Петров улыбнулся. Сомнительно, чтобы в таком месте Пшеронскому действительно было приятно. Но он поинтересовался, в связи с чем они с начальником уголовного розыска имеют честь принимать его в данном городе.

— О! — воскликнул Пшеронский, — я приехал в ваш город по сугубо личным делам, можно сказать, в порядке семейной хроники. Хотел разыскать здесь свою престарелую тетю, которую с детства люблю и о которой скучаю. Но жизнь полна неожиданностей! Как только я сошел на перрон, два дурно воспитанных человека схватили меня под руки и привезли сюда. К счастью, я нашел в этом здании весьма приятных собеседников.

За этой тирадой последовало два коротких поклона.

— Вот что, Пшеронский, — жестко сказал начальник уголовного розыска, хватит паясничать. Все это вы скажете своей тете после отбытия срока. Он задержан, Василий Иванович, по телеграмме. Разыскивает Саратов.

— Абсурд! Проверкой карманов у граждан бросил грешить давно. С годами в руках появилась дрожь. Грубо получается, не то!

Петров посмотрел на руки Пшеронского. Они отсвечивали белизной кожи и бледным лаком маникюра на холеных ногтях. Два пальца левой руки украшали золотые перстни с крупными камнями. Но внимание привлекали не столько перстни, сколько своеобразная подвижность пальцев, каждый из которых изгибался как бы самостоятельно. Много карманов очистили они, плавно и неощутимо извлекая кошельки и бумажники.