Чтение онлайн

В дверь каждый день стучали. Я открывал. А когда в дверь не постучали однажды, я не стал открывать. Так и лег спать. Но заснуть не мог. Все-таки встал и открыл дверь. И не зря! Там никого не оказалось. С чистой и спокойной совестью я мгновенно заснул. Прямо перед открытой дверью. Это меня порадовало утром, когда я проснулся. Потому что можно было сразу идти вперёд, на работу. Не нужно преодолевать страх и лень. Дверь уже открыта и обратной дороги нет. День складывался невероятно удачно. Сбывались практически все мои давние и новые желания. Ещё до обеда я реализовался в жизни полностью как личность. Я достиг того, о чем боялся и мечтать. Время текло удивительно медленно. И я не спеша брал рубеж за рубежом. После обеда я стал настолько успешным и важным, что сам себя немного боялся. Однако чем выше я взлетал, тем больше наполнялся отвратительным приторным ощущением безразличия и скуки. К вечеру мне было уже невмоготу. Мне был тошен мой успех, моя внезапная карьера. В приступе отвращения к пошлой роскоши своего нового кабинета, где я расположился в качестве генерального директора над всеми директорами, меня вырвало прямо в окно. Но вместо перемолотого натюрморта я изверг в пропасть небоскрёба целую кучу мятых купюр. Это были и рубли, и доллары. Но все они выглядели отвратительно. От их потасканного и жалкого вида меня рвало все больше и больше. Деньги разлетались в воздухе как хлопья грязного снега. И вот я увидел, как из окон снизу начали высовываться чьи-то руки и хватать бумажки. Чтобы достать больше, они высовывались дальше, вместе с головой и туловищем.

Я видел, как некоторые высовывались так далеко, что срывались и вываливались вниз. Но даже в полёте, стремительно приближаясь к своей гибели, они радостно продолжали набивать карманы и свои запазухи грязными бумажками. Не в силах более терпеть происходящее, я вознёс свой взор к небу. Там, между облаков, очень аппетитно и заманчиво расположилось солнце. Бирка с ценником без конца мотылялась на ветру и я не смог разглядеть цену. Оттошнивнись, мне стало немного легче. Я закрыл окно. Сел и стал думать, как же я докатился до этого всего жуткого кошмара. Вспомнить начало я, как ни старался, никак не мог. Я сидел на полу под огромным витражным окном. От тщетных попыток осознать себя, и после долгого насыщенного дня, я начал сползать в сон. Вдруг я проснулся от стука в дверь. Я бодро подскочил со своего диванчика и пошёл в коридор открывать. Было раннее утро, и скорее всего в дверь стучал, как обычно, новый день.

– Знаешь, что тяжелее всего, сынок? Тяжелее всего на свете – принимать все так как оно есть. Понимать, что ничего нет ни хорошего, ни плохого. Нет горя в том, в чем мы его видим. Когда ты вырастешь и скажешь это кому-нибудь, над тобой будут смеяться. Будут говорить, что ты рехнулся. Что получается тогда, что и умереть – это не плохо, так? Это не горе? – будут тебе говорить.

Это и есть то, о чем я хочу тебе сказать, малыш. Если бы принятие всего таким, как оно есть не было так трудно и сложно понять, все было бы иначе. Но это настолько тяжёлая задача, что никто и шанса её решить себе не оставляет.

Умирать – не плохо. Но и не хорошо. Нет таких понятий. Все есть так, как оно есть. Запомни это. Смерть сама по себе – не зло. Всему свое время. Пока живой – живи! Придет время расстаться с жизнью – без сожаления расстанься. Это возможно только когда ты готов, когда не расходовал время жизни напрасно. Люди принимают только один сектор реальности. Тот, где им комфортно. Во всех смыслах. Но без тех знаний, которые я хочу тебе передать сейчас, человеку не может быть абсолютно комфортно в течение более или менее длительного срока. Всегда будет что-то мешать, чего-то не хватать.

Именно потому, что принимается только одна сторона. Но пока ты действуешь таким образом, у тебя, в твоей лодке всегда будет появляться крен, перекос. “Плохое”, которое ты будешь отрицать, с которым будешь бороться, будет вторгаться в твой распорядок, и портить весь твой комфорт. Сопротивляясь “плохому”, ты не проходишь урок. Ты не согласен – и точка! Ты хочешь все только по-своему. А это то, что нужно “плохому”. Оно уйдёт, а потом снова явится к тебе. Будет навещать тебя, как своего любимца, без которого оно не может и дня прожить. С тобой в то же время происходит что-то похожее. Ты тоже не мыслишь своей жизни без ”плохого”. Ты уже заранее ждешь его. Встречаешь, как старого друга.

Для человека, мальчик мой, жить вне хорошего и плохого – это искусство. Самое искусное на свете. Потому что обучиться ему невероятно сложно. Сложность же возникает из-за кажущейся обманчивой простоты. Но эта простота вовсе не обманчива. Просто – быть живым в Жизни.

Взрослому человеку, живущему, к тому же, среди таких же людей, преуспеть в этом деле оказалось практически невозможно. Поэтому я говорю тебе это, пока ты ещё мал. Ты родился здесь всего год назад. И у тебя есть шанс.

Ты ещё не спишь?

– Нет.

– Хорошо. Поговорим снова об этом через год. Я расскажу тебе ещё кое-что. А пока помни, что я сказал сегодня. Ок?

– Да. Я могу поговорить об этом с мамой завтра? По-моему, она тяжело воспринимает плохое. Злится.

– Нет. Это не желательно. Вряд ли она уже готова к разговору с тобой. Ей нужно ещё минимум несколько лет… Только ты не убедишь маму, карапуз. Она, брат, не в теме. Если честно.

– Мама глупая?

– Она очень умная. И знает об этом. Это ей и мешает. Ее ум стоит вокруг неё стеной. Он оберегает ее. Но в то же время и не даёт ей свободы. Она не покидает эти надёжные стены никогда. Однако, какими бы ни были надежными эти стены, от главного неудобства они все равно не спасут ее. Она любит тебя. Но ее любовь к тебе – это тоже такие стены.

– Почему ты не научишь её?

– Она совсем не слышит меня. Когда была такая же, как и ты, малышка, слышала. Потом перестала вникать. Теперь к ней не докричаться. А ты слышишь. Надеюсь, ты превзойдешь свою мать. Тогда ты поможешь мне помочь ей.. )

– Думаю, я смогу. Я постараюсь, Отец!

– Я верю в тебя, Сын. До встречи через год. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Отче! Я буду ждать. Спасибо!

Один культурист очень боялся потерять свои мускулы. Идет, бывало, куда-нибудь, а сам только и думает, что о мускулах. Достаточно ли их? На месте ли они? Не пора ли их покормить?

И так его это сильно тревожило, что иногда он просто сам был не свой. Вот идет, например, по тротуару. А сам так и видит перед собой разные гири и блины. Навстречу прохожие – улыбаются приветливо. Некоторые даже желают хорошего дня культуристу. Его это очень трогало. Он начинал улыбаться им в ответ, желал всяческого благополучия и еще много разных добрых вещей, на какие было способно его воображение и словарный запас. Но вскоре, во время очередного напутствия какому-нибудь прохожему, культурист вдруг вспоминал о своих мускулах. Сердце его в ужасе замирало. Он обрывал свою пламенную речь, вырывал руку из горячего рукопожатия, и начинал метаться по улице в поисках зеркала. При этом он неистово щупал свои бицепсы, грудь и ягодицы.

– Где дельты? Где трапеции? Куда, тысяча каракатиц, девались мои квадрицепсы?!..

Люди шарахались в стороны. Разъяренный атлет являл собой зрелище не для впечатлительных.

Когда культурист находил зеркало, он срывал с себя одежду, позировал, несколько успокаивался, но все-таки оставался недоволен, и схватив охапку штанов-свитеров бежал утолять свою страсть холодным и равнодушным, но все же верным железом.

Штора в сером свете раннего зимнего утра извивалась, как бы балуясь со снежинками, влетающими с ветром в распахнутое окно. А за окном уже начал осваиваться тот самый свежий новый год, который этой ночью все люди так отчаянно встречали. Словно произошла смена караула. Усталый, отстоявший свою вахту часовой плелся куда-то восвояси на отдых, оставив все хозяйство на того нового, что принял пост.

Год пришел новый, а люди и все остальное остались старые. Он открыл глаза. Комната так остыла, что от холода ныли кости. Медленно он пытался прийти в себя, восстановить прошедшие события, как это бывает с каждым, пробуждающимся от тяжелого сна после крепкой пьянки. Его знобило, голова была налита свинцом и трещала и звенела, словно пустая кастрюля, которую уронили в подъезде на верхнем этаже и она, подскакивая, катится по ступенькам вниз, этаж за этажом, и наполняет весь подъезд пронзительным и неприятным громыханием. На левый глаз что-то давило изнутри чем-то островатым, что со своеобразной отвратительной гармонией вписывалось в общую картину тяжелых ощущений.