Чтение онлайн

А потом Ламарк, за ним Дарвин привили образованному обществу мысль о прогрессивном характере направленности эволюции и вообще о самой эволюции. Теория Дарвина произвела, как известно, впечатление сенсации, изменила весь строй мышления образованных людей. Именно тогда подспудно, интуитивно они стали понимать время как нечто связанное с их собственной, земной жизнью и потому такое неожиданное, не вытекающее из существа нее самой, произведет вскоре на всех теория относительности. Никогда никакая физическая дисциплина не выделилась бы вдруг из соседних, если бы она не затронула глубинных чувств, тайных размышлений, надежд и опасений человека о течении его собственной жизни. Или представим себе, что теория относительности появилась бы на век раньше. Она никогда не произвела бы такого общественного и мировоззренческого резонанса, какой сделала в начале двадцатого, поскольку к этому времени создалась совершенно другая – динамическая умственная атмосфера. Комплекс мыслей и чувств создан и сформирован описательным естествознанием девятнадцатого века и в особенности теорией эволюции, вообще человеческим мышлением, приобретшим на рубеже веков эволюционный характер. Теория относительности упала на новое, не статическое, не циклическое, как в прошлые эпохи, а динамическое мышление человека, находящееся под влиянием идей о движении жизни. И произвела ошеломляющий эффект. Теория Эйнштейна, причем в популярном изложении, естественно, сложилась с теорией Дарвина и тоже в популярном изложении.

Биология явилась демиургом конструктивных опор сознания человека в девятнадцатом веке. Совершенно новое понимание, точнее сказать, неясное ощущение, кантовское “до-опытное созерцание” времени, поскольку впрямую рассудочному сознанию оно еще не поддавалось, оказалось связано с течением из прошлого в будущее, которое вырисовывалось из фактов эволюции, из прохождения родов и видов в историческом прошлом, из вдруг открывавшихся на протяжении всего века все новых и новых фактов необратимого наполнения геологического прошлого странными и заманчивыми мирами прошедшей, окаменевшей теперь жизни, о которой свидетельствовали ископаемые кости. И вся эта вымершая жизнь в теории Дарвина вдруг оказалась не посторонней как известняки или мраморы, а предшественницей человека разумного, то есть нашими собственными предками. Земля представилась кладбищем предков Homo sapiens.

Еще более странными и неожиданными оказались достижения в области постижения пространства. Кроме банальных представлений о его трехмерности в геологии возникли пространственные отношения, слагающие прошлое, а в биологии совершенно новое и неизвестное в традиционной механике чрезвычайно широкое, выходящее за пределы частных биологических закономерностей свойство – диссимметрия пространства. Оно провело резкую и не переходимую границу между живым и неживым, открыло выход в реальный и осязаемый, но чрезвычайно странный, ни на что не похожий мир живой материи. Одна планета летит в одном направлении по своей орбите, другая в противоположном, и ничего в свойствах их движений от того не меняется, кроме математического знака. Но для живых организмов решительно не все равно, в каком направлении внутри себя, в создании своих структур идти – в левом или в правом. Оказалось, что организмы в пространственном смысле не живут в нем, а имеют отношение к его построению. Они его не заполняют, а производят, например, создают левое пространство и не производят правое. Этот открытый Пастером факт, как он все время чувствовал, создает такое глубокое противоречие с миром неживой материи, что оно приведет со временем к подлинной революции во всем естествознании. Пока же следовало сказать, что из самых точных терминов, характеризующих поведение живого организма по отношению к пространству, подошел бы тот, который употребляют геометры, например, русский кристаллограф Евграф Степанович Федоров: выполнение пространства. (Федоров, 1915). Не заполнение готового пространства, а создание, изобретение пространства. Правда, мы еще не в состоянии воспринять эту идею: создание живыми организмами пространства, в котором направления не равноценны, их нельзя поворачивать произвольно. Создание тел, синтез – это понятно. Но пространство? Незаметно пока для всей остальной науки, которая довольствуется физическим истолкованием пространства, равноценного во всех направлениях, или загадочно искривленного в общей теории относительности гравитацией, биология создавала своей диссимметрией представление о выделенном направлении пространства. Живому существу при синтезе своих структур не все равно, в какую сторону идти. Пространство не равноценно относительно поворотов и смещений – и в этом таился, пока скрыто, факт глобального значения. В те же годы – в первой четверти века – в географии возникла новая концепция, названная хорологией. Ее автор немецкий теоретик и географ Альфред Геттнер выдвинул идею географии как науки не о распределении природных комплексов и ландшафтов в пространстве, а о заполнении ими пространства. (Геттнер, 1930). Идея, близкая Федорову.

Наведенная биологическими исследованиями, инициированная достижениями Бергсона, идея жизненного времени начинает на рубеже веков циркулировать в философии. Его последователями были Георг Зиммель в Германии, Валериан Муравьев в России. (29). Они оказали заметное влияние на развитие динамического сознания у мыслящих, следящих за последней философией людей.

Конечно, не осталась в стороне за два века развития науки и обыденная жизнь. Самая главная черты, которой эти перемены можно охарактеризовать – внедрение времени в жизнь, быт, в сознание человека.

Средневековый человек жил в стабильном мире. Он рождался и умирал в одной и той же постели, за одними и теми же крепостными стенами. Его окружали на протяжении всей жизни одни и те же предметы. Вся духовная жизнь состояла из вариаций на одну и ту же библейскую тематику. И неизменность и повторение одних и те же положений не считалось недостатком, напротив, признавалось достоинством и поддерживала ощущение прочности, основательности, незыблемости в его чрезвычайно короткой, тяжелой, страдательной жизни, вернее сказать, подавала надежду на устойчивость.

И вот новое время эту идиллию нарушило. Природа и человек разделились, противопоставлены. Этот глобальный факт нашел свое отражение во всем, но самым ярким образом – в овладении временем мира. История цивилизации есть история часов. Жизнь человека стала численным порядком, стала считаться, ней появился “микропроцессор” с таймером. Она пришла в непрерывное изменение, показателем чего стали часы. В связи с развитием путей сообщения, увеличения скорости передвижения, сложности жизни, возросшей научной, деловой, торговой активности время играет все возрастающую роль в отношениях людей и соответственно, ему придают все больше и больше значения. Его приравнивают к деньгам, то есть к аккумулированной человечеством энергии.

Если в средние века и в начале нового времени часы лучшем случае сооружались на городской площади, в XVII веке в связи с изобретением Гюйгенсом маятниковых часов их стали изготовлять как инструменты, употреблявшиеся в морских путешествиях. (Пипунырев, 1982). Точность хронометров очень быстро достигла высот. Тогда же часы стали принадлежностью быта сначала богатых людей, затем обычных горожан. Вскоре уже часы стали носимыми, конечно, у единичных людей, но к концу девятнадцатого века это стал самый массовый прибор. Чувство времени, временная сообразность, то есть непрерывное планирование своей жизни в соответствии с временем превращалось в бытовую привычку.

Цивилизованное человечество – и мы еще не осознали этот факт – где-то на исходе девятнадцатого века настолько срослось, сжилось с временем, со слежением за ним, с его хранением, учетом, что это полностью изменило порядок всей жизни. Если предыдущее человечество просто жило, ставя перед собой обычные жизненные цели, то есть переживало свою жизнь: рождения, события личные, смерти, теперь человек стал деловым человеком. У него появилось дело, занятие, во все возрастающих масштабах и массовым образом оно занято, у него нет праздного, свободного времени, и даже свободное время, его количество и качество планируется каждым индивидуально. В середине прошлого века Маркс делил время на рабочее (принудительное, неприятное) и на свободное (приятное), на досуг, и за критерий развития общества принял освобождение его от производительного труда. Однако по данному признаку наиболее развитыми были бы полинезийские тропические островные племена, которым не нужно работать для экономической необходимости и время которых помимо рыбной ловли и сбора плодов большей частью как раз свободное.

Цивилизованное общество живет не по Марксу, для него и свободное время перестало быть праздным, а используется для повышения своей квалификации, для улучшения личностного развития. У некоторых людей оно наполнено глубокими интересами, а труд становится интересным, осмысленным и как раз отвлечение от него воспринимается как неприятность.

Соответственно, время перестало делиться на занятое и праздное, на рабочее и свободное, статус его изменился. Время стало бессменным спутником жизни, сопровождает человека учащегося, который и работает и учится в течение всего своего производительного возраста. Оно служит для составления ежедневной, недельной, годовой и более долговременной программы деятельности, распределяется и членится в зависимости от содержания своей жизни.

Часть вторая. Выводы:

1. Описательное естествознание восемнадцатого и девятнадцатого веков внесло новое содержание в понятия “время” и “пространство”. Они стали связываться, кроме представления о количественной длительности и протяженности, с такими качествами, как становление, однонаправленность из прошлого через настоящее в будущее, необратимость, пространственная диссимметрия.

2. Все эти стороны времени и пространства внесены в сознание ученых развитием биологических и палеонтологических знаний; качественные стороны времени и пространства пока еще казались сопутствующим дополнительным признаком геологического времени, существующим для удобства разбиения его на разнородные периоды и эпохи..

3. Обобщая факты психологии, Анри Бергсон развил далее кантовскую идею о принадлежности времени и пространства познающему и творчески преображающему мир человеку. Человек интуитивно переживает время и пространство, то есть обладает качественными сторонами времени, а сознательно отмечает с помощью часов и использует в практике только “точки одновременности” – узлы пересечения времени с пространством в глубине своего существа, или количественную сторону времени-пространства, обладающую признаками числового ряда, прежде всего аддитивностью.