Чтение онлайн

Первое предположение в науке не рассматривается, а второе, несмотря на непривычность, все же абсолютно фактичное и логичное, если ссылаться на естественные аргументы. И Ламарк, и Вернадский решительно присоединились ко второй возможности. Не надо говорить вообще о жизни, говорит Вернадский, да и слово жизнь – слишком многозначна и обременена разнообразием смыслов, чтобы быть строгим термином. Возьмем просто живое вещество. Так вот, не нужно пока говорить о ЖВ вообще, в каком-то вселенском смысле. Скажем проще: весь строй, весь дух законов науки и любая их буква говорят об одном: на Земле никогда не происходил переход от косного вещества к живому; мертвые молекулы не складывались в живые, да к тому же живая молекула – это вовсе еще не организм. Может быть, где-то там, далеко-далеко, давным-давно такое и происходило, но на протяжении разведанной в науке геологической истории происходить не могло в силу известных на сегодня законов природы. Так и надо сказать: в круге ведения науки такого не замечено.

В науке идея происхождения жизни относиться к мифам. Акт чудесного преображения из химических молекул в живые организмы относится подальше от известных и описанных областей и объектов как в времени, так и в пространстве. В исследованных ареалах никакого происхождения живого из мертвого никто не видел, но вот там, дескать, в неизвестной глубине прошлого, когда и законы были другие, все, наверное, происходило по-другому.

Но как же живые организмы происходят? Обычным путем, от живого к живому, то есть путем биогенеза. Вернадский ищет предшественников в идее биогенеза. И оказывается, вывод о невозможности происхождения жизни из безжизненной материи сделан в том же семнадцатом веке, когда были созданы основы наук, за двадцать лет до ньютоновских “Начал”. В1668 году флорентийский врач и философ Франческо Реди на основании исследования появления червей в гниющем мясе и на основании критического рассмотрения других подобных предвзятых мнений о появлении организмов из мертвого вещества выдвинул принцип, что живое может происходить только из живого. Вернадский называет 1668 год великим годом в истории человечества, потому что с него начинается долгая история, не закончившаяся и сегодня, утверждения принципа биогенеза, которому Окен дал формулу: omne vivum e vivo! С тех пор надежды на абиогенез всякий раз возрождались при открытии новых областей жизни, особенно с открытием Левенгуком микроскопической жизни. Легко обнаружилось, что мыши не рождаются из прелого сена, но вот стали надеяться, что чем меньше организм, тем проще ему произойти из инертных химических молекул. Но и в отношении бактерий сомнения развеял Пастер. В 1860 году он произвел решающий опыт и доказал, что и они происходят только от себе подобных. Его эксперимент произвел огромное впечатление во всей Европе.

Сомнения в биогенезе возникали всегда только из-за слабой изученности данного отряда организмов. Как только начиналось усиленное изучение, все сомнения отпадали: ни одного факта абиогенеза не обнаруживалось. И более того, когда начались опыты лабораторного получения чего-либо подобного живым структурам из неживого вещества, “жизни из пробирки”, все они неизменно заканчивались безрезультатно, показывая, что в таких опытах не хватает чего-то кардинального, что не учитывалось.

В 1921 году, обозрев все подобные и все опровергнутые наукой случаи, Вернадский не стал дожидаться окончания следствия (оставалась неясность тогда с вирусами – живые они или нет?) и сделал вывод большой важности: “Признавая биогенез, согласно научному наблюдению, за единственную форму зарождения живого, неизбежно приходится допустить, что начала жизни в том космосе, какой мы наблюдаем, не было, поскольку не было начала этого космоса. Жизнь вечна постольку, поскольку вечен космос, и передавалась всегда биогенезом. То, что верно для десятков и сотен миллионов лет, протекших от архейской эры и до наших дней, верно и для всего бесчисленного хода времени космических периодов истории Земли. Верно и для всей Вселенной”. (Вернадский, 1992, с. 75).

Этот чеканный вывод можно было бы назвать принципом биоактуализма. Вернадский сделал то же, что в свое время сделали Галилей и Ньютон, отказавшись от идеи происхождения движения и самого мироздания и создания вместо этого механизма движения тел в солнечной системе и во всем мироздании. По этой модели поступил и Лайель, усилив и оформив идею Хаттона (в геологии нет начала) и сознательно отделив геологию от космологии. Родился принцип геоактуализма и за каких-нибудь двадцать пять лет геология стала наукой с собственными, не заемными принципами и методами исследований.

Теперь по тому же сценарию образования наук поступает Вернадский. Давайте отделим жизнь от ее происхождения. Жизнь была всегда не потому что так оригинально думать, а потому что у нее есть совсем другая роль, которой раньше не замечали, – быть посредником между энергией и материей. Никто раньше не спрашивал – зачем? Что она тут делает, живая природа?

В двадцатые годы в работах Вернадского появляется термин “механизм”: “механизм земной коры”, “механизм планеты”. В течение десяти лет в его статьях возникает образ грандиозной, космических размеров машины. Употребляя этот термин, ученый отнюдь не впадал в некий род редукционизма, не думал объяснить сложнейший процесс биогеохимического движения чем-то более простым, наоборот, он хотел передать читателю впечатление о неслучайности, закономерности этого движения, его объективной созданности. Он тщился выразить свое удивление перед поразительным, невероятным, поскольку он не замечался предыдущим точным знанием, процессом абсолютно неизбежного втягивания, вовлечения вещества географической поверхности планеты в жизненное “горение” и в накопление его химических результатов. Ключевое слово здесь – неслучайность. “Медленно и постепенно, но все с большей ясностью восстает перед нами, по мере нашего проникновения в окружающую природу, картина планетного значения жизни, – писал он в статье “О размножении организмов и его значении в строении биосферы”. – Жизнь выявляется перед нами не как случайное явление в истории Земли; она входит в механизм ее коры, определяет одну из ее оболочек – биосферу”. (Вернадский, 1992, с. 75).

Еще более ярко выразил он свое впечатление в письме к одному из своих постоянных корреспондентов геологу Б.Л. Личкову, которому всегда поверял свои главные научные замыслы и достижения. Он писал ему из Парижа о той работе, которая увлекала тогда – об обнаруженных им удивительных количественных закономерностях размножения, посредством которого живое вещество и воздействует на окружающую среду: “Мне удалось подойти к дальнейшему развитию идей о ходе жизни и, кажется ухватиться за большое явление... Мне кажется, размножение организмов представляет в механизме биосферы процесс астрономической точности. Можно его вычислить до конца и вычислять в связи с массой и движением и размерами так же точно, как вычисление планет”. (Переписка..., 1979, с.38-39).

Вот когда только разрешился “детский вопрос” о закономерном, астрономически точном движении всего этого живого населения планеты. Казавшееся таким непрочным, случайным, волнуемым и хаотическим движение всей жизни, ЖВ планеты, как оказалось, подчиняется точнейшим, строго выверенным закономерностям размножения и выполнения таким путем пространства. Вернадский находит эти числовые закономерности и создает свои формулы размножения и энергии захвата пространства, смысл которых еще не освоен наукой в достаточной мере. (33). Из этих количественных закономерностей произошла тогда же книга “Биосфера”.

Глава 13

ОХВАЧЕННАЯ ЖИЗНЬЮ

Необходимо смотреть на тип и размер жизни не как на следствие превращения вещества, а как на его правителя и руководителя, подобно тому как мысль или гимн, конечно, вызывают и располагают слова для своего выражения.

Карл Бэр.

Какой взгляд на живую природу правильный и как применять этот взгляд к энтомологии.

Впервые мы увидели нашу планету целиком со стороны во время путешествия астронавтов на Луну, как медленно встающий на абсолютно черном небе огромный бело-голубой шар. Планета наша оказалась действительно голубая. Теперь-то ее общий образ мы видим ежедневно на экранах телевизоров и воспринимаем как привычный.

Но о том, что мы увидим не твердый шар планеты, а ее биосферу, Вернадский предполагал, даже знал уже в 1926 году. Так и написал в первых строках своей главной книги: “Своеобразным, единственным в своем роде, отличным и неповторяемым в других небесных телах представляется нам лик Земли – ее изображение в Космосе, вырисовывающееся извне, со стороны, из дали бесконечных небесных пространств.

В лике Земли выявляется поверхность нашей планеты, ее биосфера, ее наружная область, отграничивающая ее от космической среды”. (Вернадский 1994А, с. 317).

Биосфера есть форма космического бытия ЖВ. А планета – производная форма твердого тела от этой формы. Кажется совершенно невероятным, но надо и придется привыкать к мысли, что наша планета сделана, есть в некотором смысле основное произведение биоты. Такова общая цель жизни, закономерная функция совокупности живого, которую можно вывести из схемы, которую Вернадский впервые в общих чертах зафиксировал в “Биосфере”. И первые же его количественные выводы заставляют нас перевернуть свой взгляд о ничтожной пленке в двадцать метров на гигантском теле планеты. Скорее наоборот, планета предстала крохотным шариком внутри огромного тела биосферы, меньше чем жемчужина внутри раковины моллюска.

Сначала при мысли о ней у Вернадского возник образ механизма, о котором уже говорилось, и возник недаром. По всей видимости, он испытал те же чувства, что и основатели небесной механики, создавая свои законы движения планет. Движение астрономических тел было для них и сегодня еще остается для нас, по сути дела, недосягаемым образцом естественной точности и достоверности, с которым не сравнится ни одно расписание поездов. Созерцание изумительного порядка от движения планет по своим закономерным орбитам, что можно великолепно расчислить с сугубой точностью вперед и назад на годы и тысячелетия, внушала радость.