Чтение онлайн

— Слушаю вас, мадемуазель. — Садовник, открывший ей, явно насторожился.

— Я Жанетта, ваша новая соседка, — представилась Анжелика. — Живу у мадам Лавуазье.

— Вы из-за клумбы. — Садовник вздохнул. — Извините, но пришлось обрезать ее для парада. С коммуной не спорят.

Анжелика поморщилась и сделала капризные губки.

— При чем здесь клумба? Я на Робеспьера хочу посмотреть. Хоть одним глазком. А меня секция в списки не внесла!

Садовник хлопнул глазами, и дверь открылась шире. Из-за его плеча выглядывала супруга, измученная летней жарой даже сейчас, еще до восхода солнца.

— Мадам! — Анжелика умоляюще посмотрела на беременную женщину. — Позвольте мне пойти вместо вас! Я и живот уже сшила. Смотрите! — Она стремительно сунула под юбку свое рукоделие.

Садовник хихикнул и повернулся к жене.

— Ты видела такое? Ни стыда ни совести у этих кошек! Так и вешаются на Робеспьера!

Женщина приложила руку к груди, поморщилась и двинулась в глубь комнаты.

— Что хотите делайте, только меня не трогайте.

Ей было очень нехорошо.

От дома мадам Лавуазье до сада Тюильри было от силы две тысячи футов, шесть-семь минут пешком, но шли они туда добрых полчаса. Распорядители собирали будущих мамаш в одну колонну по всему пути. Понятно, что женщины мгновенно замечали подлог.

Анжелика делала заговорщические глаза и свирепым шипением объясняла, в чем дело:

— Робеспьер!.. Хоть глазком…

А мужчины — нет, не видели. Они жадно ощупывали глазами каждую стайку девиц с флагом, поясняющим, что данные особы воспитаны в строгости, отпускали сальные шутки в адрес фальшивых пастушек, ведущих баранов, кое-как отмытых, оставляющих за собой круглые катышки. Анжелику с огромным накладным животом мужчины просто не замечали.

В этой толпе ее видел только один человек — тот, который шел рядом.

— Меня зовут Жак, мадемуазель Жанетта, — едва не глотая слюни, представился садовник. — Знающие женщины называют меня Долгий Жак.

Анжелика улыбалась, делала непонимающие глаза, но, если честно, уже в Тюильри не знала, куда от него бежать.

— Тише, Жак, прошу вас, — не выдержала она. — Как-то вы не вовремя затеяли этот разговор. Непатриотично!..

Конвент собрался в амфитеатре. Под звуки марша взошло солнце. Синхронно с ним появился Робеспьер, весь в голубом, а Жак все лип и лип. Вот Робеспьер сказал что-то важное, ибо народ мгновенно затих, но Анжелика не услышала ни слова. Ее уши были забиты излияниями Долгого Жака.

Робеспьер поджег невысокую черно-багровую Гидру «атеизма» с надписью «Последняя надежда чужестранца». Лохмотья картона сгорали и отлетали. Показались миловидные черты Мудрости, новой покровительницы Франции. Эта статуя была спрятана внутри Гидры. Робеспьер взошел на свое место среди членов конвента — самое лучшее — и начал говорить вторую речь. А Жак все приставал и приставал!.. Тогда Анжелика не выдержала и с силой ударила каблуком по ноге садовника.

— Ах, ты!..

— Тише, муженек, — прошипела она. — А то тебя сейчас мигом агенты отсюда выволокут. Вон их сколько. Хочешь?

Садовник стих, а Анжелика вдруг поняла, что попала в точку. Вокруг колонны и впрямь сновали озабоченные люди. Они заглядывали в лицо девицам, постоянно сверялись с листком в руках. Более всего их интересовали девушки, хоть чем-то похожие на нее. Анжелика замерла.

Теперь говорил, а по сути, молился только Робеспьер:

— Сердце сущего, творец природы!.. Тебя оскорбляют мольбы рабов, деспотов и аристократов. Только защитники свободы могут доверчиво отдаться твоему отцовскому сердцу!

Анжелика осторожно огляделась и вдруг поняла, что судорожно прижимается к Жаку. Она опомнилась, отодвинулась, но легче ей не стало.

А Робеспьер почти рыдал:

— Наша кровь льется и всегда будет литься за дело человечества! Вот наша молитва, вот наши жертвы, вот культ, который мы тебе предлагаем!

Вдруг молитва кончилась. Робеспьер с товарищами стремительно встали в голову колонны. Люди, выстроенные по секциям, зашевелились, затопали ногами и двинулись вслед за предводителями, грохоча деревянными башмаками. Те люди, которые искали ее, попросту останавливали их и пропускали лишь ту шеренгу, которая уже была тщательно осмотрена.

— Жак! — Анжелика положила руку на живот и прижалась к плечу нового фальшивого мужа. — Прости меня, Жак! — Она повернула к нему лицо за миг до того, как их шеренгу остановили.

— Вот напрасно ты так со мной поступила, Жанетта, — серьезно пожурил ее Жак.

— Пошел! — скомандовали им.

Они шагали по улицам Парижа. Люди, которые не стали по разнарядке коммуны участниками этого мероприятия, выбежали на улицы. Они с удивлением и восторгом смотрели на колонну, растянувшуюся на весь город, кричали, подпевали и норовили встать в строй.

Через какое-то время беременные республиканки по-утиному, враскачку выбрались к Марсовому полю. Тут Анжелика поняла, что на нее кто-то смотрит.

«Не гляди туда! — приказала она себе. — Не поворачивайся!»

Но это было сильнее ее. Она стрельнула глазами вбок и увидела в толпе Адриана.

Когда Адриан увидел у Анжелики этот живот, его сердце зашлось.

«Шесть месяцев?!» — подумал он.

Бог мой! Она была так же прекрасна, как в тот день, когда Адриан увидел ее в первый раз.

Вдруг к ней подбежали двое мужчин, только что сверявшихся с листками бумаги в руках. Они грубо схватили ее под руки и потащили из колонны.

Адриан рванул из рук какого-то человека, проходившего мимо в колонне кузнецов, огромные щипцы и в несколько скачков оказался рядом.

— Получи!

Грубиян брызнул зубами в стороны и отлетел. Затем был второй. Потом — третий! За ним еще двое.

Колонна жниц и птичниц с визгами разлетелась в стороны. Он схватил свою Анжелику на руки и помчался прочь, перепрыгивая через корчащиеся тела и сшибая встречных патриотов.

Аббат сидел на Марсовом поле, чуть поодаль от депутатов конвента, принимающих парад, в гуще старцев и юношей. Солнце светило ему в спину, и это было правильно, потому что горожанам оно слепило глаза каждый раз, когда они пытались посмотреть в самый центр, на Робеспьера.

Этот истинный первосвященник новой религии в какой-то мере был еще и живой заменой Христу. В идеале, через три-четыре года он должен быть предан и убит. Лучше, если женщиной. Как и Марат, едва не вырвавший эту священную должность Иисуса у товарища по партии. Сам Аббат в какой-то мере ощущал себя Богом-Отцом, никому не видимым, но от этого не менее значимым.