Чтение онлайн

Он знал, что надо быть вежливым со всеми, даже со слугами, что надо быть правдивым, послушным и добрым. Еще Туанетта говорила ему об этом. Он знал, что надо заступаться за маленьких, если их обижают другие, или отстоять от нападок голодную слабую собаку, накормить околевающую с голоду кошку и насыпать через форточку крошек зябнущим воробьям; уступить место тому, кто стоит в трамвае, помочь слабой женщине нести ребенка или тяжелую корзину или оказать другую услугу, о чем подскажет сердце. Но все это не всегда было уместно в этом новом для него мире. Почти на каждом шагу Филиппа останавливали и запрещали делать то, что казалось ему естественным и важным, и это заставляло серьезно задумываться. Он осунулся и казался старше своих лет.

Когда на деревьях появились почки и в парке зазеленела трава, мальчик заметно ожил. Каждую свободную минуту проводил он в парке, предавался воспоминаниям и каждый раз заново переживал счастливые дни, ушедшие в прошлое. «И как я могу знать, — думал он, — отвезут ли они меня обратно? Может быть, я никогда не увижу больше Деи и отца Жозефа, и бедные «дети» должны будут остаться здесь навсегда!..» Но его отчаяние отступало при виде красот парка, прохладные тенистые уголки и залитые солнцем пригорки приводили мальчика в восторг. Птицы и здесь слетались к нему, он сохранил способность привлекать их к себе. Здешние птицы не были так красивы и не так нежно пели, как его южные друзья, но он любил их и подзывал тем особенным свистом, на который птицы слетались, как на особый зов, кружились и вились над ним в ожидании корма.

Часто в солнечные июньские дни мадам Эйнсворт, катаясь с Люсиль по тенистым аллеям парка, замечала Филиппа, застывшего где-нибудь под деревом, без шляпы, с растрепанными волосами; лицо его сияло счастьем, он не обращал внимания на гуляющих, которые видели его в компании пернатых любимцев.

— Видимо, в этом мальчике течет цыганская кровь. Посмотри только, каким дикарем он выглядит! — негодующе восклицала мадам Эйнсворт.

В начале июля возвратилась из-за границы миссис Ван-Нарком и забрала маленькую наследницу в Ньюпорт. Вскоре вслед за ними уехала мадам Эйнсворт, и в громадном затихшем доме остались только мистер и миссис Эйнсворт с Филиппом. Нельзя сказать, чтобы молодые Эйнсворты преднамеренно пренебрегали своим приемным сыном, но миссис Эйнсворт была нездорова и значительную часть дня проводила в своей комнате, а мистер Эйнсворт все свободное время посвящал больной жене; ее нездоровье заставило остаться на лето в городе. Это было второе горькое разочарование Филиппа, который мечтал увидеть леса и горы, где провел прошлое лето.

Но при мальчике оставались «дети», парк, рисование и книги, хотя теперь он не любил их так, как когда-то. Учитель, занимавшийся с ним всю зиму, находил своего ученика умным и послушным, но отмечал, что он не любит наук — латынь и математику.

Любимой книгой Филиппа была природа, а искусство и поэзия заставляли его забывать все окружающее, отвлеченные науки утомляли его и приводили в уныние. Он искренне обрадовался, когда учитель уехал на лето, предоставив ученику полную свободу.

Иногда Филипп тайком устраивал «детям» праздник; для него было величайшим наслаждением показывать искусство «детей» маленьким зевакам в парке, восторг которых вознаграждал его за риск, которому он подвергался. Мистер Эйнсворт запретил мальчику выносить «детей»: ему не нравилось, когда тот, окруженный толпой уличных зевак, давал представление.

— Он выглядит настоящим бродягой, — с неудовольствием объяснял мистер Эйнсворт жене. — Когда Филипп находится в обществе детей низшего класса, то кажется, что и он вышел из их среды. Удивительно, как много дурных черт проявляется в нем с каждым днем. Иногда я начинаю бояться, что он становится хуже!..

— Он растет, — со вздохом отвечала миссис Эйнсворт. — Детская прелесть исчезла в нем, он в переходном возрасте от детства к отрочеству. Иногда и у меня возникают опасения… Сомневаюсь, чтобы чужого ребенка можно было любить, как своего, родного.

— Слишком поздно думать об этом, Лаура. Все казалось иначе, когда мы сделали этот шаг, а теперь приходится узнать о последствиях нашего поступка. Мы не можем подавить свои чувства, но в нашей власти поступать справедливо.

В начале сентября на смену Люсиль в доме появился другой соперник Филиппа, он во многих отношениях был опаснее, чем маленькая наследница.

У миссис Эйнсворт родился мальчик, в честь отца его назвали Эдуардом, и его появление было встречено с величайшей радостью.

Мадам Эйнсворт поспешила вернуться из Ньюпорта. Была приглашена няня, немолодая француженка, и крошку поместили в комнатах Люсиль со всеми церемониями, подобающими бесценному, долгожданному наследнику Эйнсвортов.

Увидя в первый раз ребенка, Филипп побледнел, слезы показались на его глазах, когда он наклонился и, нежно поцеловав розовые щечки малютки, сказал с улыбкой:

— Какой он маленький! Я уверен, что полюблю его и буду заботиться о нем, когда он подрастет.

Миссис Эйнсворт страшно боялась этой первой встречи с малышом. Она боялась, что у Филиппа возникнет ревность, но милое отношение мальчика к ребенку успокоило и обрадовало ее.

Мадам Эйнсворт так же хлопотливо выражала свою любовь к внуку, как раньше — к Люсиль. Прежде она горевала, что у нее нет наследника по крови, к которому по праву перешло бы ее имя и состояние. Она не могла смириться с тем, что приемыш окажется единственным младшим Эйнсвортом.

Новорожденный явился на свет, чтобы наполнить счастьем и радостью ее последние годы; другой принц не был бы окружен такой пышностью, как это крохотное существо с красным личиком, безмятежно спавшее в отделанной белоснежными, воздушными кружевами колыбели.

Филипп безучастно смотрел на проявления семейной радости. Правда, его голубые глаза ввалились еще больше и серьезно смотрели из глубины, а лицо все больше вытягивалось и становилось бледнее. Когда задули сырые, пронзительные ветры, он часто стал жаловаться на холод, и Бассет заметил, что мальчик сильно кашляет, но больше никто не обратил на это внимания. Добрый старик дал ему анисовых капель от кашля, но Филипп и не думал их принимать. Он только плотнее запахивал теплую шубу, радуясь наступлению зимы, когда все они должны были наверняка уехать. Миссис Эйнсворт была еще слаба и все чаще поговаривали, что к весне отправятся на юг.

«Теперь уже скоро», — думал Филипп, считая недели в покорном ожидании.

Однажды в январе мадам Эйнсворт, закутанная в меха с головы до ног, сошла вниз, собираясь на прогулку. Проходя через залу, она с удивлением заметила Филиппа, сидевшего перед горящим камином. Он придвинул кресло к самой решетке и, откинувшись на спинку, лежал с закрытыми глазами, сложив на груди руки. Было что-то трогательное в беспомощной позе мальчика, в его бледном усталом лице. Мадам Эйнсворт подумала, что он спит, но он, услыхав ее шаги, вскочил, немного сконфузясь.

— Что это, Филипп, — ласково спросила она, — тебе холодно, что ты сидишь у самого огня?

— Меня знобит, но не очень, — ответил мальчик, пытаясь улыбнуться.

— Ты выходил сегодня из дому? — спросила она, внимательно глядя на него. Только сейчас она заметила, как мальчик исхудал.

— Нет, я не выходил еще. У меня сегодня не было урока, но позже я пойду гулять.

— Не хочешь ли покататься? Надевай шубу, шапку и поедем со мной.

Уже не в первый раз в течение зимы мадам Эйнсворт каталась с Филиппом. С тех пор, как уехала миссис Ван-Нарком, чтобы не ездить одной, она иногда брала с собой мальчика. Миссис Ван-Нарком находила, что для ее здоровья лучше жить за границей, и решила поселиться в Париже, куда вскоре после рождения нового члена семьи Эйнсвортов забрала и Люсиль с пуделем, гувернанткой и Еленой. Мадам Эйнсворт охотно уехала бы с ними, но ее привязывал к себе маленький внук, который, конечно, был теперь для нее важнее всех на свете — важнее даже маленькой наследницы.