Чтение онлайн

Пошли в наш первый маршрут берегом океана. Полный прилив, густой туман скрыл все вокруг, видимость — пять-шесть метров. После недавнего шторма на прибрежной полосе валяется множество предметов, выброшенных океаном: стеклянные поплавки в цветной оплетке, полиэтиленовые сосуды (преимущественно японские) самого разного предназначения, очень красивая женская босоножка (правая) и множество другого замечательного хлама.

Поздно ночью помогали солдатам ловить неводом корюшку в близлежащей речушке. В первый же заброд поймали ее великое множество: несколько центнеров, а может, и тонн, так что невод пришлось вытягивать вездеходами.

Ночевали в единственном жилом доме брошенного поселка, там квартируют энтомологи из Ленинградского университета: веселый бородатый начальник и три милые улыбчивые девушки (они-то этот дом и приспособили для жилья). В домике чисто, уютно и даже красиво, хотя повсюду, куда ни падает взгляд, стоят банки с заспиртованными червями, блохами и прочей мерзостью. Нас накормили бесхитростным ужином, но зато стол был застлан настоящей скатертью и на нем стояли цветы. Потом до глубокой ночи девушки, сидя на пороге своего дома, пели песни, а начальник аккомпанировал им на гитаре.

Встали мы рано и повторили вчерашний маршрут, чтобы сфотографировать все разрезы, чего вчера нельзя было сделать из-за тумана. В океане отлив, и идти по укатанной прибоем полосе легко и приятно, словно по асфальту. Говорят, одно время в Южно-Курильске даже самолеты садились на отливную полосу. Пообещали солдату, несшему вахту на пограничной вышке (скворцу в скворечнике — так их тут зовут), что никаких пограничных объектов мы фотографировать не будем. В ответ он только махнул рукой: дескать, снимайте, что хотите!

С рюкзаками, битком набитыми всякой едой (подарки наших милых хозяев и пограничников), в полдень пустились в путь — на охотскую сторону острова. Нас предупредили, что, хотя расстояние здесь и небольшое — всего шесть километров, — но дорога очень тяжелая, вернее, даже и не дорога, а тропа, которая временами совершенно исчезает, и тогда иди, как сам знаешь.

Все оказалось правдой и даже более чем правдой. Идти очень тяжело: то болото по колено, а в нем прорва комаров; то заросли почти совершенно непроходимого бамбука, который нужно буквально проламывать, ложась на него всем телом; то глубокие протоки по пояс, по грудь, по шею, а одну так даже пришлось переплывать, держа рюкзаки над головой; то почти отвесные скалы, где надо карабкаться, хватаясь за ветки, корни деревьев, обломки скал, шероховатости и выступы не только руками, но и зубами... Словом, за десять часов непрерывной ходьбы (впрочем, вернее сказать, движения: тут кроме ходьбы было и плавание, и лазанье и карабканье) мы еле-еле смогли одолеть эти проклятые шесть километров. Мы вышли на охотскую сторону острова и сразу же наткнулись на пограничный обогреватель — рубленую избушку площадью не более двух квадратных метров, но с печкой и полатями. Здесь и решили заночевать.

А часа через два нас застукал пограничный наряд. Эта сволочь, старший лейтенант с серноводской заставы, не сообщил соседям о наших передвижениях (хотя и обязан был это сделать, мы доложили свой маршрут по всей форме и получили от этого начальника разрешение), так что мы оказались нарушителями пограничного режима, причем в самой «горячей» точке острова — через пролив невооруженным глазом видны огни Японии, там полуостров Сиретоко.

И вот в кромешной тьме под конвоем двух автоматчиков мы, нарушители границы, идем на заставу в Алехине. По проливу шарит мощный пограничный прожектор, освещая попеременно то одинокие скалы «Два брата» (сколько их, этих братьев по всему дальневосточному побережью!), то кусок нашего, то японского берега, то воды пролива, ширина которого здесь всего двадцать два километра. Зрелище яркое, но отдающее театральностью. Наш конвой, добродушные молодые ребята, никакого зла на нас не держит. Они все понимают (тем более что, оказывается, серноводский старлей — сволочь известная), разумеется, он нас просто подставил, но что поделаешь — служба. По инструкции разговаривать с задержанными категорически запрещено, но солдаты так соскучились по «свежему» человеку, что треплются с нами всю дорогу. Мы узнали, что оба они родом из Бурятии, что начальник у них, в общем, мужик неплохой, но бывает, что и ему вожжа под хвост попадает, что скоро у них дембель, которого они конечно же ждут не дождутся, что горбуша в реки пока почему-то не идет, хотя уже и пора бы ей, а вот зато корюшки нынче — завались, бочками черпают, что содержать под стражей нас будут в доме, откуда позавчера уехал насовсем старшина-сверхсрочник с беременной женой, что сейчас у них живут строители — солдаты из Корсакова, которые ставят им новую заставу, что совсем рядом тут из-под земли бьют горячие серные источники и солдаты принимают там ванны, что в футбол и волейбол они играют со строителями на интерес — на дневную норму сливочного масла (тридцать граммов на человека) и т. д. и т. п.

Так, за разговорами, незаметно добрались мы до заставы, где наши конвоиры и сдали нас с рук на руки начальнику заставы, высокому, статному блондину, который, несмотря на глубокую ночь, принял нас в полной парадной форме (может быть, только так и положено принимать нарушителей?). Начальник слегка пожурил нас и составил <b>акт о нарушении пограничного режима</b>, по штуке на каждого. Каковые акты и хранятся, я надеюсь, в строгих архивах Алехинской пограничной заставы и до сих пор.

Как и предсказывали симпатичные конвоиры, поселили нас в доме бежавшего старшины-сверхсрочника, но караула не поставили и свободы передвижений не ограничили. Правда, мы должны провести на заставе не менее суток, пока начальник свяжется со своим управлением, где и решат нашу дальнейшую судьбу. Под одной крышей с нами живет младший лейтенант Коля, командир взвода военных строителей, которые рубят в Алехине новую заставу. Делать ему здесь абсолютно нечего: начальство за тридевять земель, всеми строительными делами заправляет прораб (старший сержант сверхсрочной службы), воспитывать же подчиненных ему солдат у Коли нет ни сил, ни желания, ни возможностей. Водки здесь нет, в самоволку бегать некуда (да в пограничной зоне не очень-то и побегаешь), к тому же большинство Колиных солдат — дембеля и к политико-воспитательным беседам относятся с таким откровенным равнодушием, что у Коли давно уже опустились руки. Целыми днями шляется он по отливной полосе, подбирая различные японские предметы, выброшенные океаном, и смертельно скучает. Нам он обрадовался несказанно и сразу же рассказал всю свою жизнь. О том, что учился он в Москве, в Высшем пограничном училище, где ему было очень хорошо; что чуть было не загнали его замполитом на китайскую границу, а там комары, злые как собаки, и через день боевая тревога; рассказал, сколько денег ему платят сейчас и сколько будут платить в ближайшем будущем и т.д. и т.п. Старшина оставил Коле в наследство хорошо ухоженный огород с картошкой, редиской, репой и даже с клубникой, и Коля с самого утра стал угощать нас этими деликатесами.

Обедать нас пригласил к себе начальник заставы, прислав вестового. По случаю нашего визита (правда, вынужденного) был отдан приказ забить поросенка, так что обед был просто роскошный. За обедом геолог Володя осторожно осведомился, не последний ли это поросенок на заставе. Оказалось, что нет, не последний, есть еще один, и его на днях лишили моциона до Дня строителя, когда прораб (старший сержант) пообещал вручить пограничникам ключи от их новой заставы.

После обеда Коля повел нас принимать серные ванны. На берегу моря стояли две совершенно развальные грязные хибары со щелястыми стенами и дырявой загнутой крышей, в эти хибары по двум желобам бежали бойкие ручейки, один — с холодной, другой — с горячей водою. А в хибарах находились два громадных деревянных ящика, по одному в каждой, ящики были доверху налиты водой. Мы разделись и, стуча зубами от холода, залезли в эти ящики. Боже, какое блаженство! Мы так разнежились, лежа в этих ваннах, что говорить ни о чем не хотелось, и даже Коля совершенно молчал. В желобах, по которым из недр вулкана бежала вода, были устроены специальные приспособления, косо скользящие дощечки; передвигая их, можно было увеличивать или уменьшать приток горячей воды в ванну. Прежде, при японцах, здесь были императорские дачи (на некоторых картах эти места до сих пор так и называются — «Императорские дачи»), и микадо, наверное, частенько наезжал сюда охотиться на уток, лис и медведей, а заодно и погреться в этих целебных ваннах. Если посмотреть повнимательней, то и сейчас можно заметить уже почти совершенно сгнившие остатки былой императорской роскоши. Уток, лис и медведей здесь по-прежнему великое множество. Причем лисы летом, словно собаки, роются на солдатских свалках, совершенно не пугаясь людей, словно знают, что сейчас, в своих облезлых шкурах, они интересовать никого не могут. (Ту же самую картину мы наблюдали всегда и на Таймыре, но там вместо лис бывали песцы.)

Смеркается. В проливе появилось большое огненное пятно — это зажег свои огни японский порт Раусу, что расположен как раз против Алехинской заставы. К берегу причаливает пограничный катер. Лейтенант с нашивками морских погранвойск и два матроса привезли пограничникам в подарок прекрасные японские сети, а в них — трех огромных, еще живых палтусов. Пограничники же подарили морякам свинину.

Вечером мы с Колей принимали у себя в доме командира заставы. Я постарался не ударить в грязь лицом, и ужин по всем статьям удался. Однако, против ожидания, гвоздем его оказался рассказ Коли о своем приятеле, с которым он вместе кончал пограничное училище:

— Вот приехал он на Итуруп. Скучища смертная. Ходил он, ходил по отливной полосе, сапогом камешки поддавал, и вдруг захотелось ему жениться. Да так захотелось, что хоть волком вой. Политзанятия с солдатами проводит, а сам все о бабе думает, на вечерней поверке стоит, а сам все о том же мечтает. Словом, извелся весь. А вокруг, хоть плачь, ни одной юбки, то есть совершенно никакой, даже самой завалящей. Вот он и пишет тетке на материк: хочу жениться — нету сил, ищи невесту. Вот проходит время — ему письмо, а в нем фотокарточка. Он смотрит, вроде бы ничего — да ему бы тогда любая ведьма понравилась, — ну, он и пишет тетке: вези! Но ведь это легко сказать — вези, а чтобы ее привезти, сами знаете, сколько бумаг надо выправить. Но он в лепешку разбился, а все документы, какие надо, сделал. Тетка ему телеграмму отбивает: встречай, едем! Ходит он по отливной полосе и волнуется: на фотографии какую хочешь уродину симпатичной сделать можно! Но с другой стороны, он-то хоть фотографию видел, а она про него только с чужих слов знает — и ничего, едет. Сейчас вот уже три года как вместе живут. Ничего, вполне прилично.

Окончив рассказ, Коля вздохнул — сам он был холост.

В заключение приема командир сообщил нам, что все формальности, связанные с нашим нарушением, улажены и мы завтра с утра можем двигаться своим маршрутом дальше.

Тепло простившись с гостеприимными представителями закона, мы с утра отправились по отливной полосе на север, к следующей пограничной заставе — Третьяково. Ветер буквально валит с ног, на море сильнейший шторм — баллов семь-восемь, никак не меньше. Темно-зеленые волны с белыми барашками влетают на отливную полосу к нашим ногам, а прямо против нас, через пролив, громоздятся горы японского полуострова Сиретоко, которые в свистящем, ревущем воздухе кажутся совсем близкими. Да, приятно, что идем мы сушей, а не морем.