Чтение онлайн

Поскольку завтра по расписанию должен быть теплоход (впрочем, вовсе не обязательно, что он будет) и наш маленький отряд покинет на нем остров Шикотан (что, впрочем, тоже необязательно — нас могут и не взять), до глубокой ночи гуляли по Малокурильску, прощаясь с этим симпатичным поселком. Интереснее всего, конечно, в порту. К пирсу лихо подкатывают МРСы [6] , все в красных и синих лампочках, как рождественские елки — рыбу сайру ловят на свет. Сперва включают синие лампы, и сайра отовсюду, как завороженная, плывет на синий свет, затем синий свет гасят и включают красные лампы — сайра, ошалев, застывает, как в столбняке, тут-то ее и выгребают на борт. Это японская технология. Поэтому-то все эти лихие посудины так иллюминированы. Красные флаги на них располагаются почему-то рядом с трубой, так что эти символы государственности совершенно прокоптились и стали черными, как у пиратов, и даже серп с молотом похожи на кости. Рыбаки, небритые, с красными от бессонницы глазами, стоят на палубе враскоряку, выгружая ящики с сайрой вперемешку с истекающим льдом, и весело матерятся с приемщицами.

Как ни странно, теплоход «Норильск» пришел точно по расписанию. Нас провожают ребята-геофизики с цунами-станции и старший лейтенант-пограничник Валера, на дне рождения которого я рассказал множество анекдотов, чем совершенно расположил его к себе. Теплоход полон, и на пирсе огромная толпа желающих уехать на материк. Благодаря расторопности ребят с цунами-станции и связям Валеры нам удается не только попасть на борт теплохода, но даже и раздобыть места в каюте, правда в третьем классе. Этим рейсом на материк с рыбокомбината отправляют человек тридцать девиц из вербованных, которых уволили по сорок седьмой статье КЗоТ [7] (за пьянство, аморалку и невыход на работу), — «сайровые сливки», как их тут все называют. Не представляю, какие надобны пьянство (при сухом-то законе!) и аморалка, чтобы за это выгнали даже отсюда — при острейшем дефиците рабочей силы, в самый разгар путины. «Сливки» весело прощаются с островом, подругами и многочисленными своими ухажерами со слезами, смехом, матом, припевками и приплясками.

Маршрут нашего теплохода довольно причудлив: он пойдет вначале вдоль океанской стороны Итурупа, с севера обогнет этот остров, выйдет на его охотскую сторону, пройдет вдоль нее до Курильска, а затем повернет на Сахалин, к Корсакову, а уже оттуда пойдет до Владивостока. Вместе с нами в каюте проживают еще трое: художник Коля из Владивостока, весь какой-то поросший зеленым мхом древний дед с висячими казацкими усами, и рыбак с огромными, набрякшими, как у Вия, веками.

Ночь. Вышел на верхнюю палубу, битком набитую бескаютными пассажирами. В разрывах туч сквозь клочья тумана видны крупные яркие звезды. На носу теплохода «сайровые сливки» хлещут одеколон прямо из пузырьков.

Утром пришли в Касатку, порт на океанской стороне Итурупа, откуда в свое время и отправилась в свое сорокадевятидневное путешествие «отважная четверка» Асхата Зиганшина. Раньше в Касатке был большой кито-комбинат, а теперь то ли китов не стало — всех повыбили, то ли наши конвенцию подписали, обязуясь не бить китов в этих широтах, но комбината больше не существует, однако в память о нем все побережье буквально усеяно гигантскими костями морских исполинов: позвонками, ребрами, челюстями, что придает местности совершенно фантастический вид. Теперь в Касатке есть только военный гарнизон да маленький аэродромчик, на который, правда, садятся самолеты даже из Южно-Сахалинска.

Пока наш теплоход стоял на рейде, мы со всем нашим экспедиционным имуществом маялись возле трапа, покуда наш начальник, геолог Володя, принимал трудное решение: выгружаться на берег или нет. Вообще-то, нам нужно в Курильск, но он расположен на охотской стороне острова, а как попасть туда — вот задача! Добрые советчики, которых, как и везде в таких случаях, пруд пруди, буквально засыпали нас советами (причем советчики — сплошь бывалые люди, неоднократно пересекавшие Итуруп как туда, так и обратно). Жаль только, что советы эти были абсолютно противоречивы: геологи утверждали, что из Касатки в Курильск попасть ничего не стоит, туда якобы чуть ли не такси ходят; пограничники же, напротив, говорят, что никаких дорог с океанской стороны Итурупа на охотскую нет и никогда не было. Ах как было бы соблазнительно уже сегодня к обеду оказаться в Курильске (мы уже даже погрузились было со всеми своими вещичками в «танковоз»), но в последний момент решили все-таки не искушать судьбу и, плюнув на двое суток вынужденного безделья, отправились на теплоходе в обход острова, прямо в Курильск.

Наш рыбак с веками, как у Вия, который начал пить водку и спирт сразу же, как только попал на корабль (здесь сухого закона нет), теперь допился до белой горячки. Он лежит на своей койке на спине, широко раскрыв глаза, и бредит, произнося одну и ту же фразу из пяти слов, четыре из которых матерные. К тому же он напоил и деда. Дед петушится, предлагая мне подраться «на кулачках». Я уклонился от этого заманчивого предложения, залез к себе на второй этаж (у нас двухъярусные койки) и стал смотреть в иллюминатор. Полный штиль, море плавится на солнце, и неописуемо яркий свет заливает нашу каюту. Дед, подпрыгивая петушком, все лезет ко мне мериться силами. Пришлось встать и уйти на верхнюю палубу.

Стоим под разгрузкой. Моряки, свободные от вахты, ловят в плетеные корзины, подвешенные на талях, огромных крабов. Приманкой служат тухлые бычки, заботливо наловленные загодя и где-то в недрах теплохода протушенные до пронзительной вони. Эти лакомства привязывают веревочкой к дну корзины, корзину опускают на дно, там в нее отовсюду сползаются крабы, минут через десять — пятнадцать корзину быстро поднимают. Добыча во многом зависит от сноровки матроса, работающего на талях: почуяв неладное, крабы начинают из корзин расползаться, и тут очень важно корзину поднять очень быстро (глубина, на которую опущена приманка, довольно значительна). Сколько раз под веселые матерщинные проклятия краб или даже два, уже почти поднятые до уровня палубы, успевали перевалиться через край плетеной западни и плюхнуться в спасительное море.

Вместе со мной охоту за крабами наблюдает наш сосед, художник Коля.

— Вот она экзотика-то, — говорю я ему, — вот чего рисовать надо.

— Да я уже этой экзотики наелся — во! — Художник проводит себе по горлу ребром ладони. — Два месяца в командировке, больше пяти сотен листов набросал. И на промысел с рыбаками ходил, и в цехах на рыбообработке был, и на погранзаставах, и на цунами-станции — везде. Одних портретов больше двух сотен. Мне в Доме культуры комнатушку для работы выделили, так я там неделями жил, особенно поначалу. Среди «сайрачек» такие типажи встречаются — всю жизнь не забудешь! Смешно, некоторые, самые отчаянные, вдруг да ляпнут с таким видом, дескать — была не была: «А хочешь, я догола разденусь, голую себя рисовать позволю, а?» Для них это какой-то эротический акт, что ли, позировать голой... А мне — привычная работа: у нас в институте этой обнаженной натуры было!.. — Он засмеялся и махнул рукой. — Я, помню, зачет по «обнаженке» раз пять сдавал, так что у меня к этому делу до сих пор идиосинкрозия.

Вечером нашего рыбака забрал в карцер пассажирский помощник капитана.

С утра полный штиль, прекрасная солнечная погода, да еще наш теплоход сопровождает большое стадо веселых дельфинов. Все пассажиры конечно же толпятся на верхней палубе, кричат, показывают на дельфинов пальцами, смеются.

— Мама, посмотри, какая веселая рыбка! — в восторге кричит какой-то ребенок.

Всеобщее возбуждение достигает апогея, и какой-то не совсем трезвый рыбак в восторге швыряет в голову ближайшему дельфину пустую винную бутылку, но, к счастью, промахивается. После этого публика почему-то теряет к дельфинам всякий интерес и разбредается по своим углам.

В обед вернулся из карцера наш рыбак. Вернулся, разумеется, трезвый, тихий и весь даже какой-то просветленный. Карцер ему пришлось освободить для какой-то девицы из числа «сайровых сливок». Придя в каюту, наш рыбак сразу же взял в руки книжку и начал читать ее. Так до самого Курильска никуда больше со своей койки не отлучался, не брал в рот и маковой росинки, все только лежал, читал да время от времени вздыхал.

В ресторане, где мы обедали вместе с художником Колей, тому повстречался его друг, рыбак, который был отпущен на материк по телеграмме: кто-то из его ближайших родственников опасно заболел. Места в каюте Володе не досталось, слоняться, как бездомный кот, по палубе Володя считал ниже своего достоинства, а потому жил он в ресторане. И поскольку просто так занимать место за столиком считал неприличным, то все время заказывал понемногу водочки и к ней — какую-нибудь легкую закуску. Единственное, чего ему не хватало, так это собеседников и даже не столько собеседников, сколько слушателей, а потому, едва только мы сели за стол, как он тотчас начал:

— Пришли мы нынче в начале лета в Крабово. Сошли на берег, заходим в магазин, а там только разливное вино по три двадцать за литр. А у меня с собой ни кружки, ни плошки. Смотрю, две «сайрочки» с бидончиками у стенки стоят, медяки считают. Только-только первые «сайрочки» тогда появились, денег пока у них — ни гроша, работа еще толком не началась, сайры нету, а на камбале с навагой много не заработаешь. А бидончики у них, значит, трехлитровые. Я два червонца достаю, подхожу к «сайрочкам»: так, дескать, и так, наше вам почтение, не одолжите ли посуду? Тем более что сам я один и идти мне особенно некуда. Ну, они, конечно, согласные. Мы идем к ним в общежитие, я бидончики несу, а сам поглядываю на своих «сайрочек» и голову ломаю: как же с ними спать-то, уж больно страшны, что одна, что другая. Приходим мы к ним в барак; комнату, конечно, на ключ, смотрю: там еще две подруги, одна такая же страхолюдина, зато другая: глаза черные с искрами, на щеках ямочки, улыбка на тридцать два зуба, и тут, и тут — все в полном комплекте, ну не «сайра» — персик! Выпили мы за знакомство, за прекрасных дам и все такое прочее, и вдруг слышу я, говорит этот «персик» на ухо своей подруге, которая сидит рядом и все время меня за руку держит, чтобы не убежал, что ли: «Отдай его мне! Добром отдай, а то силой уведу!» А подруга ей в ответ змеиным шепотом: «Только попробуй, падла, я тебе все бельмы вырву!» Я сижу смирно, как будто меня это вовсе не касается, мне даже интересно. Вот выпили мы один бидончик, приканчиваем другой... Смотрю: мои подруги хороши. «Ну, — спрашиваю, — как же вы меня делить будете?» И тут вдруг подходит ко мне этот «персик», садится на колени и, обняв за шею, говорит: «Слушай, у тебя глаза есть? На кой хрен тебе эти чувырлы сдались, ни кожи у них, ни рожи... Тебя же с них вырвет». Я говорю: «И то правда», и с этими словами уходим мы с ней из комнаты в лес, но на пороге я оборачиваюсь и вежливо говорю подругам: «Счастливо оставаться, спасибо за компанию и не поминайте лихом».