Чтение онлайн

К четвертой неделе октября подготовительные работы были, наконец, в основном закончены, и в арсенал Льва начали поступать первые порции порошка и первые дальнобои. Герцог лично опробовал новое оружие, в цель с первого раза не попал, но остался доволен. Собственно, вопрос меткости стрельбы оставался еще одной проблемой. Нужно было в короткие сроки обучить пользоваться непривычным оружием тысячи бойцов. Если бы речь шла о мечах, потребовались бы годы упорных тренировок. Для луков, каждый выстрел из которых индивидуален – по меньшей мере месяцы. Но дальнобои отливались одинаково, и заряжались одинаково, одним и тем же количеством порошка, так что всякий выстрел был подобен прочим; к тому же я использовал в их конструкции прицельные приспособления, разработанные еще моим учителем для арбалетов. Вообще именно из арбалетчиков получались лучшие стрелки-дальнобойцы. Им в наименьшей степени требовалось переучиваться – всего лишь учесть, что упреждение по вертикали и горизонтали надо брать меньше, а отдача при выстреле сильнее. К сожалению, после Ночного Кошмара, как уже окрестили – неофициально, разумеется – сентябрьское сражение, арбалетчиков в йорлингистской армии оставалось не так уж много. Тем не менее, дело шло. Среди недобитых еще рыцарей старой аристократии, правда, находились те, что брезгливо воротили нос от "подлого оружия", разящего издали и без разбора – но таких на двадцать первом году войны было немного, да они нам и не требовались. Их возмущение диктовалось, разумеется, отнюдь не заботой о грифонских жизнях, а обидой за те самые годы тренировок с мечом, которые теперь оказывались никому не нужными: с огнебойным оружием даже почти без всякой подготовки, а уж после недели упражнений – тем более, самого искусного рыцаря мог легко сразить даже ребенок или женщина. Последнее обстоятельство, кстати, было учтено Ришардом. В его армии был учрежден стрелковый зондербатальон, в который брали одних женщин. Принимали туда только тех, кто имел личные счеты к противнику – вдов и дочерей убитых йорлингистов, девушек, изнасилованных грифонскими солдатами… Нехватки в желающих не было. И, к разочарованию скептиков, из них получались отличные стрелки, нередко превосходившие меткостью многих мужчин. Как выразился по этому поводу Ришард, "кто может попасть ниткой в крохотное игольное ушко, может попасть и во врага на другом конце поля". Разумеется, о том, с каким именно оружием им предстоит иметь дело, бойцы этого, а также и прочих стрелковых батальонов узнавали, лишь попав в тренировочный лагерь. С этого момента любые связи с внешним миром были для них отрезаны.

Вообще я не знаю подробностей, какими драконовскими средствами Ришард обеспечивал секретность столь масштабных подготовительных действий (в особенности – тренировок стрелков, которые было слышно за несколько миль). К счастью, это была уже не моя забота. Очевидно, однако, что полностью скрыть происходящее было невозможно. Уже сами по себе меры по недопущению утечек и охране целого района, куда никого не пускали, должны были привлечь внимание. Не знаю, что докладывали Карлу, о чем он догадывался и что понимал почти наверняка. Мне оставалось лишь надеяться, что ему хватает ума сообразить: Эвелина по-прежнему нужна ему живой. Что бы он с ней ни сделал – если Йорлинг уже владеет секретом порошка (как мог подозревать Карл), лавина уже пошла, и ее не остановить ни смертью девочки, ни даже моей собственной. Лангедарг мог надеяться лишь на то, что ему все еще удастся заполучить секрет самому. Но никакие его посланцы не могли подобраться ко мне. Меня охраняли едва ли не лучше, чем самого Йорлинга, и меня это более чем устраивало. Во всяком случае, пока. Я понимал, что, когда нам с Ришардом придет пора расставаться, это может создать проблему. Но проблемы следует решать по мере поступления.

После того, как процесс производства оружия и боеприпасов был налажен, он уже не требовал столь активного моего участия, как вначале. Собственно, если бы не необходимость запутывать дело, меняя обозначения и перенаправляя потоки компонентов, я мог бы вообще уже ни во что не вмешиваться – все прочее работало и без меня. И все же я оставлял себе время для сна, но не для праздности, постоянно появляясь то на одном, то на другом участке производства, инспектируя процесс, а иногда и лично принимая в нем участие, дабы занятостью рук изгнать тяжелые мысли из головы.

Работы шли посменно двадцать четыре часа в сутки. К середине ноября в нашем распоряжении были тысяча длинноствольных и сто короткоствольных огнебоев, а также две тысячи фунтов порошка. Через три дня после того, как эти цифры были доложены Ришарду, армия выступила в поход.

Странное это было войско. Оно состояло из одной конницы; не было не то что пехоты, но даже ни одной телеги обоза – ничего, что могло хоть как-то замедлить наше продвижение. Все необходимое везли на вьючных лошадях. В армии было семь с половиной тысяч коней – практически все, что сумел собрать Ришард к этому времени, если не считать обозных кляч, непригодных для наших целей – но лишь четыре тысячи из них несли на себе всадников. Прочие лошади были вьючными и заводными. Идея выиграть двадцатилетнюю войну столь небольшими силами показалась бы бредом любому здравомыслящему человеку – незнакомому, разумеется, со свойствами порошка. Из этих всадников на самом деле только три четверти были кавалеристами – прочие лишь ехали на лошадях для скорости. На этих "прочих" были лишь самые легкие кожаные доспехи, призванные защитить от случайных, долетевших на излете стрел; сходиться с противником они не планировали, и тяжелая броня была не нужна. Собственно, тяжелой брони не было ни на ком в войске, даже сам Ришард был облачен лишь в простую кольчугу с нагрудником – тяжелая кавалерия, элитная и самая грозная сила в любой армии, у нас отсутствовала, как класс. При ожидавшейся тактике боя она была бы только помехой. Нашими козырями, помимо самого главного, были быстрота и мобильность. Часть доспехов и мечей своего воинства Ришард просто велел переплавить, чтобы как можно быстрее изготовить дальнобои.

Мы выехали на закате. Это тоже была часть тактики Йорлинга – в начале пути ехать ночами, дабы обеспечить максимально скрытное перемещение армии. С пасмурного неба сыпались редкие колкие снежинки, копыта деревянно стучали по прихваченной ранним морозом земле. Голые ветви деревьев тянулись к небу в бесполезной мольбе, словно костлявые руки мертвецов. На мне были подбитый мехом плащ поверх куртки, хвостатая шапка, отороченная куньим мехом, и белые шерстяные перчатки (всё – любезные подарки герцога), однако все равно холод щипал лицо и норовил забраться под одежду. Я вновь подумал, каково сейчас приходится Эвьет. В последние недели – с тех пор, как у меня появилось достаточно времени на сон – я всячески гнал от себя эти мысли, как неконструктивные, но теперь они вновь овладели мной. Даже если с ней не делают сейчас ничего особо плохого, она сидит в эту минуту на ледяном полу, в лучшем случае – на гнилой соломенной подстилке, в продуваемой зимним ветром камере, возможно, в цепях, железным холодом впивающихся в кожу и высасывающих из тела последнее тепло. (Есть ли в темницах Карла кандалы настолько узкие в диаметре, чтобы в них можно было надежно заковать ребенка? Наверняка есть, он запасливый.) И уж ее-то никто не снабдил подходящей сезону одеждой… Правда, Греффенваль южнее Норенштайна, сейчас там, наверное, теплее, чем здесь. Но все равно далеко не лето. Одна надежда на то, что Эвелина закаленная…

Если, конечно, она вообще еще жива.

Карл! Что бы ни сделали с ней ты и твои люди – ты горько пожалеешь об этом. Очень, очень горько пожалеешь!

Я напомнил себе, что вообще-то она явилась его убить. И, стало быть, он совершенно не обязан проявлять к ней милосердие. Но даже это резонное соображение не могло погасить мой гнев. Ведь это не его семью вырезали по ее приказу, а совсем наоборот.

Не знаю, догадывался ли Ришард или кто-нибудь из его людей о том, что я испытывал; скорее всего, их это попросту не интересовало. Внешне, по крайней мере, мое лицо оставалось спокойным. Мрачным, наверное, но это вообще его обычное выражение. И, конечно же, никто из этих людей не имел и не должен был иметь ни малейшего понятия об Эвьет. Вообще о том, что я не мщу за мертвых, а пытаюсь спасти живого. Хватит уже того, что о существовании небезразличной мне личности узнал Карл…

Я посмотрел на Ришарда. Он ехал неподалеку от меня, впереди и чуть справа, в окружении своей личной охраны. В таком ракурсе я не мог видеть его лица, но я видел несколько раньше, как он весело улыбался, садясь в седло. Наверное, он даже не замечал скверной погоды. Казалось, даже его огненно-рыжий конь пританцовывает от нетерпения. Ришард ехал навстречу победе и славе. Навстречу мечте, которая вела его по грязи и крови двадцать лет, заставляя громоздить бесчисленные тысячи трупов по полям и крепостям Империи. И сколько таких Эвелин за это время на его совести?

Едва ли много, ответил я сам себе. Женевьев, наверное, более чем достаточно. Но Эвелин – нет. Просто потому, что таких, как она, на свете вообще считанные единицы.

Продержись еще немного, Эвьет. Пожалуйста, продержись.

Девять дней скачки на юго-запад. Нет, конечно, не той сумасшедшей скачки, которую некогда устроил барон Левирт (что, впрочем, его не спасло). У Ришарда не было необходимости выжимать из людей и лошадей последние силы. И все же наша армия двигалась, вероятно, быстрее, чем какая-либо другая за всю эту войну (если говорить именно об армиях, а не о совершающих стремительный рейд или, напротив, спасающихся паническим бегством отдельных конных отрядах). Заводных лошадей не хватало на всех, так что график, по которому всадники меняли коней на каждом привале с целью обеспечить равную нагрузку на всех животных, был чуть ли не той же сложности, что и мои манипуляции с ингредиентами для порошка. Но и здесь, как и там, руководство процессом было грамотным, и незапланированной путаницы удавалось избегать. Пока мы ехали по йорлингистским территориям, Ришард придерживался схемы с ночными маршами (захватывавшими также вечернее и утреннее время) и дневными стоянками в удаленных от населенных пунктов местах. Но с приходом в лангедаргские земли тактика изменилась. Теперь мы находились в движении практически все время, нигде не останавливаясь больше чем на два часа. Людям и животным приходилось спать урывками, зато была уверенность, что за время очередного нашего привала противник не успеет подготовить никакие серьезные контрмеры. В первые дни мы не встречали вообще никакого сопротивления. В свою очередь, и войско Йорлинга не проводило никаких "зачисток" в обитаемых селениях, через которые мы проезжали. Конфискации фуража и продовольствия, разумеется, проводились регулярно, и без особой оглядки на предстоящую зиму и на то, как местные переживут ее без припасов – однако насилия над жителями, если только те не попытаются напасть сами, солдатам велено было не чинить. Ришард уже чувствовал вкус победы на губах, и фраза "сегодняшние враги – это завтрашние подданные" больше не звучала для него абстрактно. Кроме того, мы двигались настолько быстро, что фактически опережали слухи о нашем продвижении. Тем не менее, где бы мы ни останавливались, вперед на самых быстрых лошадях уносились разведчики, а иногда кто-нибудь из них, отъехав от армии совсем ненадолго, возвращался с письменным донесением, оставленным, как я догадывался, в каком-нибудь условленном дупле или расщелине давно действовавшими на этой территории агентами Льва.

Благодаря этой информации на седьмой день мы сделали внезапный бросок на север, обходя некий заслон, торопливо выставленный против нас. Как соизволил пояснить мне Ришард, заслон состоял даже не из нормальной пехоты, а по большей части из необученного ополчения, то есть, несмотря на численный перевес, не имел шансов выстоять и против обычной четырехтысячной конницы. Единственной задачей этих людей, брошенных на верную гибель, было хоть как-то задержать наше наступление. Надо сказать, место для заслона было выбрано грамотно – между густым лесом слева и болотами справа; то и другое тянулось на много миль. Но Йорлингу не нужна была легкая добыча, и он не собирался ради этих вчерашних крестьян раскрывать наш главный козырь. Ему требовалась исключительно битва с главными силами. Война должна была быть выиграна одним сражением, дабы фактор внезапности сработал в полную силу. Поэтому он просто обогнул возникшую на пути досадную помеху, проведя армию по скованному морозом болоту. Будь в этот день теплее, подобный маневр мог закончиться для конницы очень скверно. Но, казалось, даже погода благоприятствует планам Ришарда.

Наконец на десятый день Йорлинг получил, что хотел.

Армия Лангедарга – то, что осталось от нее после Ночного Кошмара – ждала нас на Тагеронском поле. Место, разумеется, было выбрано не случайно – именно здесь без малого четыре года назад грифонцы одержали внушительную победу, что позволило им не только разрушить все наступательные замыслы противника, но и почти беспрепятственно похозяйничать потом в южных графствах, истребляя йорлингистских вассалов и, в частности, семью Хогерт-Кайдерштайн… Карл, конечно же, учел, каким вдохновляющим стимулом станет такое место боя для его потрепанного войска. А Ришард, в свою очередь, учел, что это учтет Карл.

Лангедарг – как мы и надеялись и как докладывала разведка, на сей раз он командовал армией лично – расположил свои войска, как и в первой Тагеронской битве, вдоль западного края поля. Позади них протекала река, что могло создать серьезные проблемы в случае отступления, особенно быстрого (лед покрывал воду лишь у берегов, а пропускной способности единственного моста было явно недостаточно для целой армии), но в то же время защищало грифонцев от обхода и удара с тыла. Само ровное, как стол, поле представляло собой идеальную арену для действий кавалерии. С востока его ограничивал пологий и невысокий гребень, без малейших затруднений преодолимый в обе стороны как для пехоты, так и для конницы. Лучники наступающей с востока армии, расположившись на этом гребне, получали небольшое преимущество в дальности стрельбы, на что делал расчет йорлингистский командующий в прошлом сражении, но тогда западный ветер свел это преимущество на нет. Позиция на востоке имела и то достоинство, что позволяла спрятать часть своих сил за гребнем, не выводя их на поле раньше времени (что, впрочем, не спасало их от навесной стрельбы вражеских лучников, приблизившихся на достаточное расстояние – это тоже сыграло свою роль в прошлом поражении Льва, чьи сберегаемые для удара из засады части оказались серьезно прорежены прежде, чем успели вступить в бой).