Приговор
Шрифт:
– Из четырех!
– Хорошо, из четырех. Часть из коих, впрочем, погибла при сегодняшнем штурме. Причем большинство твоих людей вооружены самыми обыкновенными мечами и топорами. И, как успели доложить мои агенты, для того, чтобы собрать даже такую армию, тебе пришлось привлечь в нее женщин! Сколько всего ты сейчас можешь поставить под свои знамена без риска умереть от голода – четыре с половиной тысячи? Пять? И такими силами ты надеешься усмирить половину населения многомиллионной Империи? Да, большинство этих людей не воевали. Они просто были вассалами вассалов моих вассалов. Они просто сеяли хлеб. Но когда они поймут, что этот хлеб у них отберут, чтобы отдать второй половине… Союз со мной – твой единственный шанс, Ришард. Подумай.
И все-таки ты дурак, Карл, подумал я. Ты все очень умно расписал, но ты не понимаешь, что Ришард никогда не простит тебе… нет, не своего убитого отца – с этим он как раз вполне может примириться. Не простит унижения этой публичной лекции, прочитанной в час, который должен был стать часом его абсолютного триумфа, в присутствии его генералов и даже простых солдат. И даже если сейчас он согласится на твои условия… С другой стороны, все те грифонцы, которые все-таки вынуждены будут отдать часть, чтобы не потерять все, тоже не угомонятся. Сначала они, конечно, будут рады, что легко отделались, но чем дальше, тем больше будет расти их злость и жажда реванша…
– Хорошо, – ровным тоном произнес, наконец, Йорлинг. – Мы обсудим условия твоей капитуляции, – он все же подчеркнул голосом последнее слово. – Без посторонних.
– Разумеется, – величественно кивнул Карл и выжидательно посмотрел на йорлингистских солдат, все еще томившихся в ожидании на ступенях. Ришард резким раздраженным жестом отозвал их назад.
– Карл, герцог Лангедарг!
Голос, выкрикнувший эти слова, прозвучал с дальнего от меня конца галереи. Когда-то звонкий, сейчас он звучал хрипло. Из-за простуды? Или потому, что был сорван от крика?
Эвьет стояла у перил, глядя вниз. Мне показалось, что я вижу ее такой же, как в миг нашей первой встречи. В лохмотьях, грязная, босая. Разве что волосы короче, а глаза кажутся неправдоподобно большими на исхудавшем лице…
И в руках у нее был арбалет.
Карл поднял голову. Он еще не понимал, что происходит. И уж тем более не понимали этого Ришард и остальные.
– За мою семью, мразь, – сказала Эвелина. – И за всех, кто страдал и умер по твоей вине.
Карл даже не попытался бежать. Возможно, все еще не мог поверить в реальность угрозы. Или же считал, что претенденты на императорский престол, даже бывшие, не бегают от двенадцатилетних девочек. В любом случае, далеко бы он не убежал. Кабан бегал куда шустрее, но его это не спасло.
Щелкнула тетива, и Карл со стоном начал оседать на пол. Свитские, вместо того чтобы подхватить своего сюзерена, бросились наутек в распахнутые двери, толкая друг друга. Из живота Лангедарга, прямо под нагрудником, торчала пробившая кольчугу стрела.
Черная.
Я ни на миг не сомневался, что, если бы Эвелина хотела попасть ему в глаз или в сердце, она бы попала именно туда (и нагрудник не спас бы при выстреле из боевого арбалета с такого расстояния). Но она хорошо запомнила мои уроки. "Из живота такую стрелу можно выдернуть только вместе с кишками – притом, что даже простая рана в живот крайне мучительна и обычно смертельна…" Ришард наверняка теперь сделает все, чтобы спасти своего врага. Приставит к нему лучших лекарей. И тем лишь растянет агонию. Эвьет, скорее всего, учла и это.
Внизу, конечно, сразу поднялась суматоха. Подтверждая мои предположения, кто-то – возможно, что и Ришард – громогласно требовал врача. Но единственному врачу в пределах досягаемости было глубоко плевать на желания будущего императора. Я со всех ног бежал к девочке.
Эвьет стояла, опустив арбалет, словно не зная, что делать дальше. Но, когда она увидела меня, ее изможденное лицо озарилось улыбкой. Моим первым побуждением было крепко сжать ее в объятиях (чего я за всю свою жизнь не делал никогда и ни с кем). Но я вовремя остановился. Сквозь прорехи в ее тряпье на коже девочки виднелись следы ужасных ожогов. Некоторые старые, уже практически зажившие. Другие – почти совсем свежие. Любое лишнее прикосновение причинило бы ей боль…
Все же поразительные существа люди, мелькнуло у меня в голове. Почему от избытка симпатии хочется сжать, стиснуть, сдавить? Почему даже человеческая ласка так похожа на насилие?
И одновременно с тем, как я сдержал свой порыв, Эвьет отступила назад, словно отстраняясь от меня. Ее улыбка погасла.
– Я предала тебя, Дольф, – тихо сказала она, опуская взгляд; затем все-таки заставила себя взглянуть мне в глаза. – Я знаю, я ничего не должна была ему говорить. Мое тело – лишь слуга моего разума. Но… это было так больно…
– Эвьет! О господи… черт… – я не находил слов. Тоже, кажется, впервые в жизни. Мое сознание (разумеется, сознание, а никакое не сердце!) разрывалось от двух чувств – жалости и ярости. Теперь я уже жалел, что отпустил того грифонца. Мне хотелось убить… не просто убить – разорвать на куски их всех! Не только палачей, не только тюремщиков – всех, кто был в этом замке! Каждого, кто служил человеку, по чьему приказу пытали каленым железом двенадцатилетнюю девочку!
Но эмоции потом. И объяснения потом. Сейчас нам надо уносить отсюда ноги, и поскорее.
Я схватил Эвьет за руку. Она испуганно вздрогнула.
– Ты сможешь бежать?
Девочка кивнула.
– Тогда бежим!
Мы помчались обратно тою же дорогой, какой я добрался сюда. (На сей раз, помня про лужу крови и трупы, я загодя взял правее, к самой стене.) На лестнице запах дыма стал еще резче, а свет – тусклее, но пробраться было еще можно. Под моей ногой звякнула сброшенная кольчуга – стало быть, Жозеф все же последовал доброму совету. Я оглянулся на Эвьет, все еще сжимавшую в руке арбалет.
– Брось его, – посоветовал я на бегу, – все равно стрел нет.
Она с сомнением посмотрела на оружие, но все же, присев на миг, аккуратно положила арбалет на оставшиеся позади ступеньки.
До первого этажа мы добрались, никого не встретив. Будь сейчас нашими противниками грифонцы, они бы, вероятно, успели нас перехватить. Но Ришард и пришедшие с ним слишком плохо знали замок, и путь, которым они попали в главный зал, как видно, никак не пересекался с этой боковой лестницей. Однако внизу уже толпились солдаты. Но прежде, чем паника захлестнула меня, я понял, что они вошли снаружи недавно (некоторые еще только заходили) и еще не в курсе последних новостей. Тем не менее, когда мы стали торопливо протакливаться сквозь них к выходу, в нашу сторону начали обращаться все новые удивленные взгляды. Кто-то узнавал меня, кто-то нет – но перепачканный кровью мужчина, который поспешно тащит на морозную улицу почти раздетого изможденного ребенка, в любом случае выглядит подозрительно. И сине-желтая повязка на моем рукаве ничего не доказывала – в конце концов, кто мешает повязать такую же и врагу?
– Пропустите! – крикнул я, выставляя вперед согнутый палец с перстнем Йорлинга. – Именем герцога!
Конечно, этот перстень не давал мне права командовать военными. Но разве неграмотные солдаты, толпящиеся в полутемном проходе, будут разбираться в таких тонкостях?
Мы благополучно добрались до выхода из донжона. Но как раз в тот момент, когда мы выскочили наружу, сзади донесся крик:
– Эй, эй! Задержите их!
Не "его". "Их". И, конечно, не потому, что Ришард так жаждал покарать Эвелину за смерть Карла.