Приговор
Шрифт:
– Значит, мы ничего не сможем доказать, – констатировал я. На самом деле был еще один способ: нанять лжесвидетелей. Я терпеть не могу таких вещей, но приходится признать, что иногда ради торжества истины приходится прибегать ко лжи. Однако на кону стояло целое баронское владение, пусть и пришедшее в запустение – а это сильно увеличивало цену вопроса. Я понятия не имел, сколько будут стоить качественные показания в таком деле, но догадывался, что несколькими десятками крон тут не обойтись. А кроме того, высокая ставка и, соответственно, высокая заинтересованность противоположной стороны в нашем провале увеличивала риск разоблачения – причем простым отказом от претензий мы в этом случае уже не отделаемся… Нет уж. Подобные авантюры не для меня.
– Сам Штурц так не считает, – возразила Эвьет на мою произнесенную вслух реплику и, когда я недоуменно приподнял бровь, пояснила: – Иначе он бы нас не отпустил. Ты ведь не думаешь, что он и впрямь сделал это из человеколюбия?
– Уж это точно, – усмехнулся я. – В Штурце столько человеколюбия, что я удивляюсь, откуда он вообще знает это слово… А ты, пожалуй, права. Недалекий человек решил бы, что его "милость" – свидетельство нашей полной безвредности для его планов. Однако у Штурца только три способа избавиться от законной наследницы. Первый – попросту убить, но это не в его стиле. Он законник и педант, не говоря уже о том, что сам таких вещей не умеет, а связываться с исполнителями не захочет. Второй – опровергнуть претензии наследницы через суд, выставив ее мошенницей-самозванкой. И третий – убедить ее самой отказаться от претензий. Раз он выбрал третий вариант, значит, не считает второй абсолютно надежным.
– Вот именно.
– Однако и это нам ничего не дает. Я понимаю логику Штурца. Он ловко выведал все наши козыри и убедился, что у нас их нет. Но у него нет гарантий, что мы не припрятали что-то в рукаве. И на всякий случай он выбрал вариант, предусматривающий такую возможность. Форсировать события по второму варианту, пока работает третий, ему ни к чему – а вот перейти от третьего ко второму, если мы не отступимся, никогда не поздно. Но мы-то знаем, что на самом деле никаких козырей у нас не имеется.
– Конечное решение будет за графом. Если он признает меня своим указом, никакое судейское крючкотворство не будет иметь значения. Значит, я предложу ему сделку. Я ему – мертвого Карла, он мне – мои владения. Полагаю, он согласится.
Я вынужден был признать, что она права. Даже не будь Эвелина баронессой на самом деле, признание ее таковой было бы достойной наградой за уничтожение главного врага Львов. Графу же, в свою очередь, скорее всего, не особо важно, кто именно будет владеть землями Хогерт-Кайдерштайнов (в любом случае это будет его вассал) – а значит, ему и нет резона играть нечестно, с прицелом на то, чтобы Эвьет не вернулась живой после своей миссии. Скорее даже, назначение опекуна над поместьем до совершеннолетия Эвелины устроит графа больше, нежели полная передача всех прав на эти земли Штурцу или иному заинтересованному лицу.
– Нужно выяснить, когда и в каком направлении ушло графское войско, – подытожила Эвьет. – Там наверняка есть пехота, а значит, на коне мы их легко догоним, – и вдруг, словно что-то вспомнив, повернулась ко мне: – Ты ведь со мной, Дольф?
– Конечно, – ответил я без колебаний. В нынешних обстоятельствах мое решение сопровождать ее только до Нуаррота теряло смысл. Нуаррот ведь имел значение не как точка на карте, а как место, где я передал бы девочку на попечение ее сеньору. Теперь, выходит, с этим сеньором придется искать встречи в действующей армии… малоприятная перспектива, но никто ведь не заставляет меня лезть прямо в сражение. Переговоры с графом явно будут проходить не непосредственно на поле боя. Вопрос, однако, в том, – думал я, уже дав ответ, – что будет после этой встречи. Ибо придуманная Эвелиной сделка менее всего похожа на "передачу на попечение". Не получается ли, что я сам, по собственной воле, везу Эвьет навстречу гибели, возможно – ужасной гибели? Но если я откажусь ее сопровождать – это ее, разумеется, не остановит. Все, что в моих силах – это обеспечить ей хоть какую-то безопасность по крайней мере до встречи с графом. А дальше? Я ведь не собрался и в самом деле ехать с ней к Лангедаргу? Нет, безусловно нет. Абсурдна сама мысль, чтобы я стал так рисковать своей жизнью. Тем более – ради чужих целей.
Расспросы в селении быстро снабдили нас информацией об армии Рануара. Я, правда, побаивался, не сочтут ли нас грифонскими шпионами, но, похоже, местные об этом не задумывались; и то сказать – слухи и сплетни одно из главных человеческих развлечений в свободное от кровопролития время. Значительная часть графских войск отправилась в поход еще несколько недель назад – очевидно, именно эти силы устроили грифонцам засаду в долине. Однако и армия, выступившая на северо-запад под личным командованием Рануара два дня назад, была довольно крупной – по нынешним, конечно, меркам. Оценки сельских жителей доходили до "тыщ десять войсков!", но крестьяне склонны к преувеличениям. В реальности такие силы даже столь крупное графство, как Рануар, могло выставить разве что в начале войны. Сейчас же, по всей видимости, речь шла о двух-трех тысячах, и то для того, чтобы собрать их в одном месте (с учетом уже находившихся на северо-западе частей), граф должен был весьма основательно оголить свои территории. Игра на обострение продолжалась – да и то сказать, было бы странно, если бы все закончилось простой резней мирных жителей в Лемьеже и окрестностях. Уж не идет ли все и в самом деле к новому генеральному сражению?
Задерживаться близ Нуаррота нам не было никакого резона, так что, несмотря на близящийся вечер, мы отправились в путь по уходящей на северо-запад дороге.
Путешествие протекало без помех. Дважды мы миновали развилки – в первый раз вблизи небольшой деревни, позже – в чистом поле, но, несмотря на то, что во втором случае не у кого было спросить, каким путем прошла армия, определить это не составило труда. Здесь даже не требовались навыки Эвьет – я и сам в состоянии догадаться, что на дороге, где прошла не одна сотня лошадей, остается больше навоза, чем там, где в последние дни ездили лишь одиночные всадники и повозки. В целом мы продолжали двигаться в северо-западном направлении. На этом пути мы миновали большой монастырь, где как раз начали звонить к вечерне; практически лишь по этому звону – более многоголосому, нежели обычный колокол, отбивающий смену стражи и тревогу – и можно было отличить монашескую обитель от обычной крепости. Массивные зубчатые стены и высокие башни с бойницами, вероятно, не раз выручали монахов в эти смутные времена. Однако сейчас, когда теплое, но не жаркое вечернее солнце слева золотило беленые стены обители, а в открытые ворота неторопливо въезжал воз, высоко нагруженный сеном, картина выглядела идиллически мирной. Я, впрочем, менее всего склонен с умилением любоваться монастырями. У меня к чернорясникам свои счеты. Правда, в монастырских библиотеках порою скрыты бесценные знания, но и они заперты там, как в тюрьме.
Когда оранжевое солнце уже почти касалось темного гребня леса на горизонте слева от нас, мы выехали на берег неширокой реки – судя по всему, той самой Ро, которую пересекли с севера на юг накануне утром. Теперь нам предстояло пересечь ее в обратном направлении – восточнее, чем в прошлый раз.
Ни города, ни хотя бы села в этом месте не было, но по крайней мере мост имелся – правда, деревянный и узкий, двум всадникам еле разъехаться. В большинстве случаев это не составило бы никакой проблемы – даже случись нам подъехать к мостику как раз тогда, когда через него переправлялась бы встречная повозка, ожидание заняло бы меньше минуты. Но на сей раз вышло иначе.
Еще за несколько сот ярдов до реки мы услышали в тихом вечернем воздухе доносившиеся с того берега нестройное заунывное пение и какие-то хлопки, словно пастухи гнали стадо – но обычно пастухи все же не щелкают кнутами с такой частотой и регулярностью. Когда мы подъехали ближе, то убедились, что навстречу нам движется некая процессия из трех или четырех десятков человек. Впереди всех шагал грязный босой человек в заношенной, распахнутой на груди грубой рясе на голое тело. Обеими руками он нес, прижимая к плечу и вздымая над головой, большое, чуть ли не в его собственный рост, деревянное распятие, выкрашенное желтой краской, что, вероятно, должно было обозначать позолоту. Он был одним из поющих – правда, из-за тяжести креста у него постоянно сбивалось дыхание, поэтому по большей части он просто открывал рот. К тому времени, как мы достигли переправы, он уже взошел на мост, так что я остановил коня, поняв не без раздражения, что придется пропустить всю процессию.
Следом за крестоносцем топал голый по пояс плешивый толстяк; на его жирной потной груди багровели мокнущие язвы. Словно не довольствуясь ими, он при каждом шаге хлестал себя длинной плетью по спине – через левое плечо, затем через правое, затем снова через левое и так далее. За ним вышагивал некто, напротив, худой до полной изможденности, в грязных лохмотьях; его жилистые босые ноги были закованы в кандалы с длинной цепью, которая с лязгом волочилась по пыльной дороге, а затем загрохотала по настилу моста. Его лодыжки были содраны до крови; он хромал при каждом шаге. Еще одна цепь, обмотанная несколькими витками и замкнутая амбарным замком, висела у него на шее. Это не был беглый каторжник – вне всякого сомнения, свои цепи он носил по собственной воле. Он тоже пытался подтягивать песнопения козлиным дискантом. Следом брел сухорукий с разбитым в кровь – не иначе как многочисленными земными поклонами – лбом, а за ним, положив руку ему на плечо, ковылял слепец с бельмами на обоих глазах, то и дело остервенело чесавшийся свободной рукой. За ними нахлестывал себя еще один самобичеватель с жутко перекошенным и отвисшим на правую сторону лицом ("паралич лицевого нерва", определил я с первого взгляда), дальше стучал костылями хромоногий горбун и так далее, и так далее… Явно не все они принадлежали к самым низам общества – тот же толстяк с плетью наверняка наел себе пузо не на крестьянских или трущобных хлебах – однако все они были грязны и оборваны; вонь застарелого пота, фекалий, гноя и черт знает чего еще ощущалась даже в паре ярдов от процессии. Тут и там на лицах, плечах, впалых грудях и сутулых спинах виднелись гнойные и шелушащиеся язвы, кровавые расчесы, струпья, угри, чирьи и карбункулы. Вероятно, для некоторых из этих людей именно кожные болезни стали поводом отправиться в путь, но большинство, скорее всего, приобрело или по крайней мере преумножило все это богатство уже потом, пытаясь избавиться от первичных недугов при помощи благочестивых обетов не мыться, не менять одежду и отказаться от нормальной пищи.
– Кто это? – с отвращением спросила Эвьет; в своем лесном поместье ей, конечно, не доводилось видеть подобных зрелищ. – Это безумцы?
– В принципе, да, – усмехнулся я. – Хотя с медицинской точки зрения они не душевнобольные. Всего лишь паломники, желающие таким вот образом заслужить милость своего добрейшего бога.
Говорили мы, разумеется, тихо, не желая привлекать их внимания. Крестоносец и в самом деле протопал мимо, не глядя на нас, но измученный толстяк, на миг опустив свою окровавленную плеть, вдруг повернул голову в нашу сторону.