Приговоренный к жизни
Шрифт:
— Марина, — обратился один из них к пани, — нас могут подслушать и застать врасплох.
— Не бойся, — отвечала она, — кто здесь и есть, ответит передо мной. И добавила:
— Чаша крови переполнена сегодня. Теперь их очередь умирать. Потом они бросили в костер траву-дурман, навевающую сны. И рыцарь опустился на землю, все еще скрываясь за ветвями, все еще не отводя глаз от самой красивой женщины, которую ему когда-либо доводилось видеть, от прекрасной язычницы, язвительно говорящей то, что его благочестивые уста не смели бы даже повторить. А она как знала, что он рядом:
— Один из этих псов ближе других. Стало быть, он будет их палачом. Я сказала так. Заговорщики начали прощаться, и Марина поцеловала каждого из них, невзирая на то, что одни видом своим походили на шляхтичей, другие — на плебеев. Но всех целовала она, и все они стали равными.
— Помните ту, что мечтала быть молодой? — спросила Марина, и голос ее дрогнул, — знайте, она теперь прощается с вами. Нынче мы видимся последний раз. Каждый из них застыл, как стоял.
— Нет, — сказал один…
— Да! — ответила она, и тихо добавила, потупив взор прекрасных глаз, — они позвали меня. Но сперва — месть. И еще на прощанье она спела песню, которую он запомнил, ведь слова ее напоминали о страшной тайне тех, кто ушел в холмы христианской земли — от Британии до Балтики. Она пела по-польски, но песня была английская, он прекрасно знал это, знаясь с инквизицией и будучи наслышан о подобном.
С земными дождями прощался Взлетая, он помнил о ней Он не был — он только взметался Копытами белых коней Он не был — он только казался При свете осенней звезды У старого зимнего сада Среди прошлогодней листвы И голос в ночи не раздался: «Откуда ты знаешь меня?» Он не был — он только менялся Как небо в ночи сентября Был этим — и многим подобным А след ее светлый тоску Ему навевал, и бездонной Любовь прислонял он к виску Он ждал — словно что-то случится Ужель ее шорох в лесу?.. Мне так необычно не спится… Вдыхая тоску и весну Он шел, открывая ворота Бежал ей вослед… Но она Не видела или не знала… Но знай — она все же была! Она появлялась однажды Раз в год подходя к тем кострам К покоям полуденной стражи Суровой к незваным гостям Ее монсеньер одинокий Спросил, почему же. Но ей Хотелось одно — улыбаться, Сидеть у горящих огней « Рассвет…» — прошептал он тревожно «Скажи мне хотя бы сейчас.» Она отошла осторожно И скрылась, и скрылась из глаз Ни звука… а только взлетела Сказав им: «Вы — ждите меня, Я буду здесь завтра в двенадцать Но не зажигайте огня…» И в вечер в лугах потемневших Горела и пела звезда Она над землею летела И в воздухе — запах дождя Подобно тому наважденью Они перестали дышать И чистое чистое небо На них положило печать Ни слова… И в этом молчаньи Она подошла к их кострам И бросила пояс от платья Высоким горящим огням И села у черного камня И долго смотрела наверх «И здесь начинается тайна…» От морока чар отогрев Она указала рукою Места им вокруг. А они Пошли по огню, как по водам «О Боги, Вы нам помогли!» — Воскликнул седеющий рыцарь «Мы можем идти по огню, Но дева, скажи свое имя Из огненной чаши я пью За честь оказаться с тобою, Спустившейся с неба…» Она Молчала под облачным небом Светясь в отраженьи вина «Я — Роза, я майское небо Для вас же, наверно — никто Вам имя мое не расслышать И рода не знать моего…» «Но видно, что ты неотсюда О, леди, скажи, это так?» «Да, пусть будет так». «Это чудо!»— Воскликнул тогда он в сердцах «Скажи, есть ли смысл в том виденьи Ты ангел, иль призрак, клянусь Вовеки нигде не увидеть Твоей красоты». «Не забудь, Что ты человек. Это мало. И вы не поймете меня Оставьте меня, или лучше Подбросьте дрова для огня». «Зачем ты спустилась на землю, Ведь если твой дом в облаках… С какою неведомой целью Пришла ты сюда?» «Просто так». Они отошли чуть подальше И им покорились огни Как просто не чувствовать пламя Затем, чтоб сгореть от любви.Они разошлись в разные стороны, Марина же прошла медленно совсем близко от того куста, где притаился рыцарь. Нечего было ждать ему теперь и он вернулся в город с затянувшейся прогулки, и сердце его было усталым и тосковало, словно возвращался он с битвы, потеряв лучших друзей. Он вошел в свои покои и лег в постель, лег как вошел. Видения бесовского сборища проносились перед ним и он знал, что должно делать. Fais se que dois, — adviegne que peut. C'est commande au chevalier. Не иначе, это опасные заговорщики — не еретики даже, открытые враги, что небывалая редкость. Но сердце его говорило — не смей. Ближе к полночи в темном окне его раздался стук. И сразу оно отворилось, хотя и было заперто изнутри, и в комнату его влетел ветер — чужой, зловещий. Он обернулся, на подоконнике одинокая сидела давешняя пани.
— Только не думай, будто я на помеле прилетела, — сказала она, пытаясь отдышаться, словно долго бежала, — я просто хорошо лазаю по деревьям и стенам, оказывается. Правда… — она посмотрела на руки, ободранные в кровь. Станислав молча встал и подошел к окну. Его ночная гостья не шелохнулась, оставаясь безмятежно на узком подоконнике. Девушка ночью в доме незнакомого мужчины, особенно если ведьма, да к тому же через окно…
— Представляться я не буду, — сказала она, помолчав, — ты меня и так знаешь. Сегодня пан Станислав имел неосторожность прогуливаться рядом с холмами духов, и духи выдали его нам. Лунный свет попал в окно, как в сеть. Станислав увидел, она улыбнулась:
— Такие гуляния — не от ума. И то, что будет дальше — тоже. Он молчал в ответ, тихо сходя с ума. А Марина говорила очень медленно, и еще медленнее понимал он, что происходит. Неладное. Но неотвратимое.
— Вот нож, — она показала ему острый клинок отменной работы, видно привозной, — возьми его и обещай мне делать все, что я скажу. Душа его онемела, но любовь вложила в уста новые слова:
— Да, я клянусь тебе. Он медленно взял протянутый клинок.
— Завтра в церкви, — сказала она тогда, — ты встанешь на обедне рядом с вашим епископом — насколько можешь, рядом. После же убьешь его. А потом убей всякого, кто посмеет поднять руку на моего посланца. Но не тронь никого, кто отшатнется, ведь не тебя устрашатся они — гнева. Станислав склонил перед ней голову, обрекая себя на огненное проклятие. Он спросил разрешения поцеловать ее раненые ладони, чтобы верность его облегчила ее боль.
— Лучше тогда исполни мою просьбу, — сказала Марина, — мне очень больно от того, что ты убил тех, кто был мне так дорог… Она не разрешила, но и не запретила. И Станислав решился все же прикоснуться к ней и сделал это. Она не ответила, не протестовала. Верно, думалось ей о своем, а рыцарь, так низко павший у ее ног, был на самом деле далеко далеко от нее. Он предложил ей свое сердце в обмен на ее благосклонность, ибо не представлял себе больше жизни без ее глаз.
— Ты идешь на опасное дело, — сказала Марина, — не будь так уверен, что тебе предстоит жить. Тогда он предложил ей спасти и ее, и ее братьев по вере — он знал, что их ищут и опасность угрожает им. Марина тихо кивнула ему, соглашаясь, если все пройдет удачно, встретиться на углу двух старых улиц, им одним известном, чтобы он увез ее в Могилев, и дальше — в родную Варшаву… Он словно горел в бреду, даже не заметил, как она ушла. А его сморил тягостный сон без снов…
Наутро Станислав спрятал острый кинжал так, чтобы не вызвать подозрений и отправился в церковь на праздничную службу. На то были свои поводы, и немало. Успех в последние месяцы неизменно сопутствовал польскому оружию, противящиеся трону были повергнуты в уныние, и даже борьба с врагами веры христовой принесла неожиданный в этой глуши успех. Он узнал, что назавтра ему предстоит покидать город и ехать во Францию, и сам не заметил, как улыбнулся улыбкой, так напоминающей улыбку Марины — ведь знал, что не предстоит. Но он старался казаться спокойным, что мало ему удавалось. Просто никто не обратил внимания на его внезапную бледность и безумие его проклятых очей. А он подошел ближе, нервно сжав пальцами рукоятку кинжала, прикидывая, как легче будет нанести удар. И когда служба уже заканчивалась, он решился. Вернее просто некая сила выхватила его из рядов воинов, почтительно склонившихся перед алтарем… Он схватил нож и ударил его святейшество в сердце, посреди храма. Он ждал, что небеса разверзнутся. Ему было все равно. Но ничего такого не произошло. Народ в ужасе бросился в стороны, и только два шляхтича, его большие друзья, выхватили мечи и бросились на него. Станислав не был вооружен, но были с ним любовь и безумие. Одного он свалил сильным ударом, другого ударил в плечо ножом, и тот с криком упал. Тогда Станиславу удалось, пользуясь их замешательством и ужасом, выбежать из церкви. Там ждал его вороной, который помчал его на тот заветный перекресток, где он ждал увидеть Марину и спасти ее. Она была там. На грязной мостовой, рядом с одним из тех, кто раньше был с ней в лесу. Даже дымок еще вился из красивого ствола пистолета в руках графа Пшекруя Кранского, выстрелившего в нее секундой раньше. И Марина была мертва, так лежала она прелестная и одинокая на мостовой. И не быть ей никогда ни взрослой, ни старой — а лететь белокурым ангелом над землей. Граф Пшекруй радостно обернулся к пану Станиславу, приветствуя благородного сородича. А тот учтиво поклонился в ответ и пустил коня аллюром навстречу графу. Станислав улыбался, не выдавая чувств — их невозможно было выдать. Подъехав к Пшекрую, он выхватил окровавленный нож… Марина научила его быть спокойным и печальным.
III. ТЕНИ СКВОЗЬ ПОЛНОЧЬ
1. ПЕРВЫЙ РАССВЕТ В МОСКВЕ
Словно ночь еще и не ушла, а в небе уже — безмолвные тени летают. Никогда, никуда… Мне страшно, да? — нет, все же нет; я разучился бояться, я уже не умею. Как будто сон закрывает глаза и говорит: успокойся, все в норме. Треволнения оставь наивным; ты, кто уверовал в себя сам, тем да будешь иметь силу. А оставишь веру на мгновение — тогда и мы оставим тебя. Не вздумай…
Казалось, я шел к луне через чистое небо перед рассветом. Тихо было вокруг, я хотел испытать силу: сколько мне хватит лететь? (А все летел и не останавливался). Там, на луне, они встретили меня и сказали вернись. Еще рано тебе сюда; мир твой, мы сами сказали это, но не торопись. Вначале попробуй на земле, если ты настоящий. Тебя ждут, не задерживай тех, кто ждет тебя там. Сердца их болят, они устали, Даэмон…
Даэмон? Это странное имя, шутки ради заменившее мне все и себя самого, отравившее небо смутными догадками, передоз… как наркоманский передоз вонзенное в больные вены этого мира, чтобы опрокинуть его совсем. Мне надо быть… Я уже кому-то должен, чья-то вера заставляет меня совершать неуверенные мои поступки… дурацкие такие. Быть безжалостным. Это трудно, когда вокруг моей непонятной дороги тени тех, кто ближе мне чем я сам. Но все же… я должен идти. Мой Лорд, где ты? Опять и опять и опять я пишу тебе письма, как Дардаэдан любимой, оставляя их где можно, и ты их читаешь (верю). Не говори мне, что «мудро молчишь». Мудрость — оставим ее этим всяким, мы же с тобой не были мудрыми, мы были дети малые. Невинные, смелые. Разжигающие огонь где нельзя. Но, честно, спроси меня кто сегодня: хочешь, чтоб все обернулось, как было? я отвечу нет. Меня ждет город Владимир, рядом со мною — еще больше поседевший хранитель Страшного дара, он сам не свой от моих безумных дел… я-таки открыл себя вражьим тварям, и получил от них. Мне пришлось дать первый бой еще там, в Полесье, где законы войны никак не позволяли. Но кто я, чтобы играть по их правилам? Они сунулись и ушли ни с чем… и я уж постарался, чтобы их к тому же стало несколько меньше.