Чтение онлайн

— Это Амаль?

Лицо моего собеседника искорежилось:

— Он. Либо убийца мой, либо моя жертва.

— Темные святилища. Расскажи мне.

— Там страна сильных демонов, скрывшихся от мира. До поры. Слуги их меняют обличья, прикидываются кем не попадя. Не только у вас, христиан, сохранились тайны. На Востоке целые земли ждут черного владыку. Он скажет тебе — это ты. Не верь.

— Ну что же. Я не пойду на восток, только не думай, что напугал меня. Я просто не собирался, Рахчандас.

Он поклонился картинно и расстаял среди портьер.

Даэмон все не объявлялся, но многое уже стало известно. Дотошные журналисты сообщили, что под Владимиром была проведена общевойсковая карательная операция против его людей, что имела печальную судьбу полностью провалиться. На неделе несколько раз отключалось телевидение — сигнал шел, но ничего больше. Загадочно и антинаучно — на сто процентов в его стиле. Я думал, Даэмон захочет выйти в эфир сразу по всем программам — потом мне рассказывали, что такой вариант ему предлагали, но он предпочел отказаться — подумал, может получиться нетелигеничным. Так что просто себе выпендривался, растворяя мегамощные радиоволны в ничто.

В телевизоре пытались шутить, но было видно, что здорово испугались. Невидимый некто запросто играет в непонятную игру… «Метатерроризм» — так впоследствии назвал это Даэмон — изничтожение законов бытия. Тучи ушли, но спокойнее не стало. По ночам я слышал в городе стрельбу. Началось? Не знаю.

Потом Даэмон объявил декрет об «империи Рош» — кошмаре Библии (а значит, он ее все-таки читал). А себя назвал императором. В декрете, который жизнерадостный (правильнее будет сказать — смертерадостный, наверное) Елизарий притащил мне, императора именовали Ариманом. Еще он объявил конец света, но постскриптумом — так, между прочим. А от двора новоявленного императора внезапно скрылся один из его приближенных, какой-то непризнанный тибетский принц. Куда уехал — непонятно. Невовремя как-то он решил разбегаться…

Небо было уже другим. Кто-то ждал ответа черному Антихристу, кто-то делал бизнес на ужастиках, кто-то просто слонялся по городу в тупом ожидании. Я был в числе последних. Люди… Как они занимательны! Им объявили, что конец света наступил, а они как ни в чем не бывало суетятся по-прежнему. На Пушкинской роллеры катались на роликах, не боясь попасть под машины. Теперь уже все равно не страшно…

— Это ты?

Я оглянулся на голос. Бог ты мой, это же Артем. Только зачумленный слегка.

— Что с тобой? Заболел?

— Не знаешь, что происходит? — спросил он, глядя куда-то сквозь.

— Нет.

— Происходит самое неви… дикое. Я не знаю, я сам не знаю! Ты помнишь Андрея?

— Который умер от инфекции?

— Непонятной инфекции. Всего двадцать восемь ему было. Так он вернулся.

Я не сразу понял, что он говорит, но — что делает мне честь — когда понял, оставался спокоен.

— Я видел его вчера… и еще во дворе — двух школьных друзей, они оба погибли при несчастном случае. Десять лет назад. Еще Ленка говорит — к ее подруге сестра приходила, та, что умерла в больнице. Что же это, а?

— Значит, мертвые возвращаются, Артем. Даэмон идет сюда.

— Это что же, все вернутся?

— До всех дело не дойдет — не успеет дойти. Развязка близка.

Да, возвращались те, кто умер не так давно. Они стучали в двери друзей и молча проходили, усаживаясь на любимые в недавнем прошлом места. Они почти не говорили, но их никто и не спрашивал. Ужас и равнодушие смешались в московском воздухе, я гулял по Тверской, на которой не было ни одного автомобиля. Одинокие прохожие беспомощно выбежали на проезжую часть и шли прямо по ней. Как на празднике.

Они удивили меня. Я ожидал истерик, напоминающих тонущий «Титаник», бессмысленных метаний, ненужной паники, вытаращенных глаз. Ничего. Глаза сомнамбул, непривычно тихая для Москвы речь, словно и не здесь я. Возможно, это перебор для их безоблачной психики. В газетах писали, будто доблестные спецслужбы пытались вначале оцеплять кладбища, а оттуда дул им ветер в лицо. Невероятно сильный ветер. А кругом было совсем безветрено, безоблачно. Ночью раздался шум нездешний, по надгробиям открыли огонь из огнеметов, и дальше — треск камня, падение оград, и сильная волна отбросила назад тех, кто пытался закрыть дорогу. Ничего зловещего, никаких триллеров. Они шли — просто им надо было идти. Я видел фотографии московских кладбищ и заметил — проснулись далеко не все, большинство могил остались такими, как и были. Но от вида тех немногих стыла кровь. Я и сам повстречал кое-кого из покойных друзей на традиционном вечере у Артема. Друг наш Елизарий назавтра всех приглашал на Красную площадь, обещался салют и торжества в честь прибытия императора. Любимое CNN непрестанно транслировало Москву, во всем же остальном мире все было пошло, спокойно и обыденно.

Наутро мы большой компанией пошли через улицу Герцена к Кремлю, часов в семь утра. Прохожих почти что не было — впрочем, час был непривычно ранний. Все происходящее начинало превращаться в унылый фарс — как насмешка надо всем, чем грезило человечество тысячелетиями, как представляло себе этот страшный волнующий миг. А все так обыкновенно словно бы…

Мимо нас проехал троллейбус, совсем пустой. Даже транспорт по Москве еще ходил куда-то. Апокалипсис.

Зато с мостов Москвы-реки открывался грандиозный и тем завораживающий вид. Все пространство от Театральной и Китай-города до самой реки словно унеслось куда-то. На месте Кремля и прилегающих улиц зияла пустынная территория, кое-где прорастала болезненная осенняя невозможная трава, где-то она ощетинилась грязными каменными обломками. Манежный центр рассечен был трещиной, как землетрясением. Одна его половина сохраняла вид приторного пряника, вторая — даже не была искорежена. Ее просто не было. Как непривычно смотреть с Герцена и видеть так далеко, до «России»… как непривычно. Вот и все, нет страны, власти, устоев. Только пустыня где-то на квадратный километр — все, что осталось…

— Где же Красная площадь, Елизарий?

— Больше нету, — он сам выглядел растерянным не меньше нашего.

— Ого, — раздался голос сзади. Вот здоровая реакция, понимаю.

Скоро мы все или сойдем с ума (если еще не сошли), либо начнем смеяться истерическим смехом, либо — что скорее всего — привыкнем жить в новой искривленной реальности. Где троллейбусы соблюдают расписание, а конечной и в помине нет…

Отсюда виден был даже мост, выходящий к гостинице «Россия», далеко маячавшей в тумане. И силуэт на нем — одинокий, идущий со стороны Замоскворечья. Я, честно говоря, и не сомневался. Это был он — теперь не знаю даже, как его назвать.

Сотворенный мною мир, хотя бы и в столь стеснительных масштабах, устраивал мое взыскательное эстетство и естество, даже пленял отчасти. Пустырь в Москве образовался, симпатишный и неожиданный. Идешь себе — дома все выше и краше, вдруг бах — и ничего. Скоро земляникой зарастет, будет strawberry field. Мило, да и только.

По Шоссе энтузиастов в это же время в Москву входили черные воинства — а я уже не чувствовал их моими, все равно мне стало; я озабочен был другим теперь. Враги разбежались, война кончилась, командовать неинтересно. Зато к последнему проявил незаурядный интерес Амаль — он рассылал какие-то непонятные факсы, корежил рожи и биржи, взрывал мировую финансовую систему. По мне так хрен бы с ней, но начиналось заурядное политическое бормотание, и я предпочел отхлынуть. Старика, правда, предупредил, чтобы панику раньше времени не поднимали.

Смешно мне было, когда пытался я, медлительно бредя по пустынным улицам непривычно ранней Москвы, найти в немногочисленной известной мне литературе хоть какое-то жалкое соответствие переживаемому вокруг небывальству. На память однако приходил лишь школьный рассказ про Герасима, только что было утопившего Муму и решительно перевшегося по Тульской трассе на Москву, подобно исландскому призраку. Вот и все параллели, извиняюсь.

Я тоже шел со стороны юга, в то время как черное воинство въезжало с востока. Правда, на набережных уже стояли трофейные танки с черными — моими — флагами, авангарды заняли позиции. Презренна была мне власть — надо же, так необратимо разбежалось. Кто ж будет теперь супрефектов назначать? Даэмон всеславный, и ты этого хотел? В общем, я удрал от своих торжествующих орд и шел к дому, где ждала меня любимая. Катерина! Кэт моя милая, первая настоящая любовь… Впрочем, не последняя. Но сейчас мне хотелось видеть — ее.