Приговоренный
Шрифт:
— Ох-х…
Он ощутил, как Инна задрожала и откинула голову ему на плечо. От волос ароматно пахло какой-то парфюмерией, подкрашенные глаза зажмурились, а губы чуть слышно произнесли:
— Ладно… Только не здесь… В моей комнате…
Своя ноша рук не тянет. Клык ловко подхватил добычу под спину и коленки. Инна обвила его руками за шею, уткнулась носом в шею, словно бы пряча лицо от стыда, и дала себя унести в темную, зашторенную спальню.
Клык осторожно опустил ее на покрывало кровати, а сам торопливо стал стягивать с себя одежду. Инна лежала неподвижно, тяжело дышала в темноте, запрокинув голову. Ждала.
Голый, как младенец, он залез к ней на кровать, одним рывком сорвал с нее халат. Пуговица отлетела, щелкнув по полу.
— Милый! — Зовущий шепот пьянил и дурил хуже водки. Горячее гладкое тело обдавало жаром. Глухо рыча, Клык навалился сверху, частые сдавленные выдохи обдали его запахом водки и сигарет, смешанным с каким-то импортным «освежителем», но помогли найти рот, липкие сладковатые помадные губы. Языки лизнули друг друга, ладони Клыка зарылись в ее прическу, пальцы ее рук сомкнулись у него на спине, хватко притянули, притиснули к припотевшим, липко-ласковым грудям.
Вильнула вправо-влево сперва плечами, потом бюстом, наконец, животом, сладко потерлась о мужицкую мохнатую кожу, не то мурлыкнула, не то простонала сумасбродным шепотком:
— Ты чудо, чудо… — Руки ее расслабленно упали вдоль тела, а Клык нашел их, взял за запястья, поднес ко рту. Они пахли земляничным мылом и дулами, и кожа на них была нежная, совсем не такая, как у заскорузлой огородницы Надежды. Клык прижал эти нежные ладошки к подбородку, где имелась заметная щетина, пощекотал. Потом тихонько ущипнул губами за мягкие бугорки там, откуда пальцы растут, и кончиком языка описал мокрый кружок…
— Ах! — блаженно простонала Инна.
— Сладко? — шепнул Клык тихонько, словно в ухо подул.
— Ага… — отозвалась она и поцеловала Клыка в плечо.
Хватит играться! Пора покрепче пощупать! Привстав на локти, Клык сгреб ее груди, вжался в них лицом, щипнул губами один сосок, другой, потом раздвинул в стороны, провел ими по щекам, ощущая, ал сладко корчится под ним это ласковое, тугое тело. Еще поцелуй, еще… Ее голова со сладким вздохом мотнулась из стороны в сторону, разметывая волосы по подушке. Клык оттянулся назад, проехав ладонями и лицом по телу и лизнув по пути пупок округлого животика, после чего лицо его уткнулось в душноватый, колючий, мохнатый провальчик между влажными, мягкими, неплотно сомкнутыми ляжками…
— Пи-ися… — пробормотал Клык, вдавливая лицo туда, во все это подъюбочное хозяйство.
— Ой, сумасшедший! — пискнула Инна. — Не зало…
Клык что-то промычал, ворочая языком и носом в чем-то солоноватом, скользком, нежном, горяченьком. Он сейчас был псих психом. Если б сам прокурор Иванцов с бригадой ОМОНа сюда явился, и то ас обратил бы внимания. Так бы и продолжал елозить щеками по нежненьким белым ляжкам — пусть убивают на хрен!
Но поскольку ни ментов, ни прокурора не появилось, а шишка у Клыка уже заждалась, надо было дело делать.
Выпростав лицо, Клык вновь проехался им по Инниному телу, но уже снизу вверх, постепенно протаскивая свои бока между ее ногами, а затем, схватив ее, уже совершенно безвольную и расслабленную, жадно рванул на себя…
Кольнуло мохнатое, мокрое замочило, горячее приятно обожгло. А кровать скрипом отозвалась, громким и бесстыжим.
— О-о-ох… — восторженно простонала Инна. — Андрюшенька!
Клыка сейчас можно было хоть горшком называть, тем более что он уже в печке был, кипятился полным ходом. То есть трахал эту застоявшуюся и заждавшуюся бабу, которую знал всего-то первый день…
…Вера, задремав на диванчике в столовой, проспала недолго, и сон у нее был беспокойный, тревожный. Чего только не мерещилось: и бег го ночному лесу, и стрельба, и гонка на катере, и вагоны, и самолет, и еще черт-те что из пережитого наяву за последние дни. Только все было гораздо страшнее, потому что мозг, оглушенный спиртным, дополнял реальные картинки всякими небывальщинами, достойными фильма ужасов.
Например, когда Вере снилось бегство из «центра отдыха» на броневичке, то заднюю дверцу, через которую они выпрыгивали, вдруг загораживал огромный чемодан, похожий на тот, который лежал сейчас под кроватью у Надежды, но только раза в три больше. Во сне Вера исступленно колотилась в этот чемоданище руками, ногами и головой, но он не поддавался. Потом машина загоралась и Веру окружал огонь, в котором она вроде бы сгорала, но через пять секунд оказывалось, что не совсем, потому что начинала видеть себя бегущей по ночному лесу, где росли какие-то невероятные, ни на что не похожие деревья, с какими-то жуткими, рукоподобными, хватающими и цепляющими ветками, в которых Вера запутывалась, как в паутине, и начинала задыхаться. Но тут проносился поезд, неведомо откуда взявшийся, Веру подхватывали чьи-то руки и тащили в вагон, где стояли ящики и коробки, из которых вдруг начинали, шипя, выползать змеи. Эти змеи, длинные, толстые, омерзительно холодные и скользкие, обвивали Веру со всех сторон, опутывали по рукам и ногам, начинали душить, а она даже крикнуть не могла от страха. Правда, потом вдруг оказывалось, что это не змеи, а невероятных размеров мужские органы. В этот момент страх проходил, но появлялось чувство гадливости, брезгливости, начинало тошнить, и Вера выпрыгивала из вагона прямо в бездонную черноту, будто вагон летел по небу. Со страшной скоростью — ей даже свист в ушах слышался, правда, постепенно преходящий в гул турбин самолета — Вера падала в какой-то огромный, не похожий на реку водоем, вонзалась в черную и непрозрачную, как тушь, воду, оказывавшую замогильным холодом, начинала тонуть, захлебываться. Ее опять хватали не то какие-то мерзкие земноводные или пресмыкающиеся, не то осьминоги или кальмары, щупавшие ее за грудь и иные интимные места, потом появлялся катер, Вера цеплялась за него, забиралась внутрь и ощущала спасение, но тут катер превращался в броневик, и все крутилось по новому кругу.
В общем, Вера была очень рада, что проснулась.
Проснулась она в холодном поту, но без головной боли и довольно быстро отделалась от чувства страха и подсознательной жути, пришедшей из кошмара.
Огляделась. Большая комната освещалась только тусклым фонарем со двора. Стол был отодвинут в угол, посуду с него убрали. Из-за двери комнаты, куда Инна собиралась поместить Клыка с Надеждой, слышался хорошо знакомый Вере храп. Она еще по «центру отдыха» помнила, как это у Нади получается.
Потом Вера вспомнила, что Надежда совратила их общего спутника. Днем это казалось неприятным. Сейчас, ночью, воспринималось как-то легче и даже с юмором. Днем Вера чувствовала себя так, будто узнала об измене законного супруга, к тому же клявшегося в любви и вечной верности до гроба. Сейчас она, на удивление цинично, подумала, что ей ничего не стоит, улучив удобный момент, из одной вредности заполучить Клыка в свои объятия. Он же кобель, это сразу видно. Таких до гроба не любят, но охотно им отдаются. И сам Петя-Андрюша (если он, конечно, по-настоящему не Вова или Ваня) тоже не откажется. И от этой шальной мысли у нее появился оптимизм, который до сего времени вовсе не появлялся.
Но тут, прислушиваясь к храпу Надежды и рассчитывая уловить через него дыхание Клыка, Вера услышала совершенно иной звук. Он долетал из комнаты хозяйки: скри-и-ип… скри-и-ип… скри-и-ип…
Отчего-то она в первый момент решила, что ослышалась и звук этот идет из комнаты Надежды. Она даже не задумалась над тем, что трудно предположить, будто Надежда мирно спит в то время как ее трахают. Тем не менее Вера слезла с дивана и, мягко ступая по полу босыми ногами, подошла к двери Надеждиной комнаты. Осторожненько приоткрыла дверь…
Надежда спала одна. Разметалась, раскинулась и храпела. А это значит, что трахались в комнате Инны.
Вот тут, когда до нее дошло, что тот, кто называл себя «капитаном Гладышевым», а теперь назвался-«Андреем Кузнецовым», имеет сейчас ее однокурсницу, Вера ощутила самую злую и жгучую ревность. Вот стерва эта Инка! Она, что ли, бабкиным снадобьем поставила этого прохиндея на ноги? Она, что ли, как собачонка бегала за ним по лесам, ездила с ним на поездах, плавала по реке и летала на самолете? Наконец, она убивала из-за него? А Вера убивала. И готова была убить еще раз.