Чтение онлайн

и не так далеко, как я. Единственное мое путешествие, которое могло бы показаться осуществлением моих юношеских мечтаний, — это путешествие, которое я совершил в прошлом году в этот городок, если только не случится немыслимое, и я не найду какое-нибудь приятное последнее пристанище по ту сторону границы.)

Читая художественную литературу, я испытал многое из того, что испытывал, слушая музыку, но с той важной разницей, что в прочитанных мной художественных текстах содержалось множество подробных описаний тех или иных ландшафтов. Читая предложение за предложением, содержащее подробности того или иного ландшафта, я мог оценить уникальность возникающих ментальных образов; увидеть, как они лежат на границе между ментальными территориями читателя и писателя. Я до сих пор иногда заглядываю в художественные произведения, но лишь немногие из них дочитываю до конца. Среди последних произведений, которые мне удалось прочитать, – английский перевод трёхтомного романа, впервые опубликованного на венгерском языке за десять лет до моего рождения, действие которого, так сказать, происходит в регионе, который по-английски называется Трансильвания, а по-венгерски – Эрдей. До 1919 года Трансильвания была не только частью Венгерского королевства, но и местом обитания венгерской культуры в чистейшей форме, единственным регионом, который ни разу не подвергался вторжениям за два столетия, когда большая часть Венгрии находилась под властью турок. Автор написал свой трёхтомный роман в течение десятилетия после 1919 года, когда Трансильвания вошла в состав Румынии по Трианонскому договору, но действие романа, так сказать, происходило в предыдущие десятилетия. Рассказчик романа был далёк от того, чтобы считать довоенный период Золотым веком; он признавал безрассудство венгерских правителей, которые вскоре стали их утраченной провинцией. Только описывая пейзажи Трансильвании, он, казалось, предавался сожалениям. Многие главы его романа начинались со страницы, а то и более, с подробным описанием той или иной речной долины среди лесистых предгорий Трансильванских Альп. Некоторые из этих описаний были настолько проникновенными, что мне порой приходилось напоминать себе, что пейзаж, о котором я читал, не был давно затерянной страной грез, а всё ещё существовал, когда писалась книга; не был упразднён никаким межгосударственным договором; всё ещё существовал, даже когда я читал. Те же реки текли между теми же лесистыми склонами холмов, на фоне тех же снежных вершин, и всё же рассказчик описывал пейзаж так, словно он вот-вот исчезнет из виду навсегда. И так оно и было, если я считаю, что вид пейзажа неотделим от человека, который его видит. Если я так думаю, то то, что сообщалось в этих роскошных описаниях, как я

их называли, были не просто пейзажами, а подобиями речных долин, лесов и горных хребтов, освещенными взглядом человека с полупрозрачными стеклами вместо глаз.

Не эти пейзажи изначально побудили меня написать о трёхтомном романе. Я намеревался рассказать о простом открытии, которое сделал, читая особенно подробное описание пейзажа вымышленной Трансильвании, где происходит действие романа. Однажды, читая длинный рассказ о лугах, быстрых ручьях, лесах, горах и даже об облаках и небе, я остановился, чтобы понаблюдать за тем, что происходит в моём воображении. Я обнаружил, что далек от того, чтобы собирать в нём подробный пейзаж, добавляя или исправляя то одно, то другое, когда мой взгляд скользит по тому или иному слову, фразе или предложению. Похоже, что некий образ-пейзаж возник передо мной, как только я начал читать длинный рассказ и из первого предложения или беглого взгляда на текст понял, о чём идёт речь. Этот образ-пейзаж оставался почти неизменным в моём сознании, пока я читал весь рассказ. Если мне случайно попадалось упоминание о крышах какой-нибудь далёкой деревни, то в моём изначальном пейзаже появлялись несколько смутных пятен, призванных напоминать соломенные крыши, а если я узнавал из прочитанного, что на дороге близ деревни можно увидеть конный экипаж, то возникал простой образ игрушечной кареты на стилизованной дороге. В остальном мой, так сказать, изначальный образ оставался неизменным. Несмотря на всё прочитанное, ни обширные заливные луга, ни нависающие скалы, ни бурлящие ручьи не попадали в мой простой мысленный пейзаж, который, когда я присматривался, состоял из дороги на переднем плане, нескольких зелёных пастбищ посередине и крутого склона лесистой горы на заднем плане. Я знал, как иногда знаю вещи во сне, что там, где кончался последний пастбищ и начинался лесистый склон, протекает быстрый ручей или река, скрытый от глаз. Иногда вблизи невидимого ручья появлялись размытые детали дома с белыми стенами и красно-коричневой крышей, хотя иногда эти детали заменялись деталями, более соответствующими тексту художественного произведения.

Вскоре я обнаружил приблизительный источник этой нелепой картины моего сознания. В конце восемнадцати лет у меня появилась первая девушка. Меня привлекла к ней лишь внешность, которая, казалось, говорила мне, что она мягкая, вдумчивая женщина, которая предпочитает слушать, а не болтать. Возможно, она действительно была такой.

Конечно, она была обязана вести себя соответствующим образом всякий раз, когда мы были вместе в то короткое время, когда мы были парнем и девушкой.

Пока мы несколько раз ездили на субботний футбольный матч во внутреннем пригороде столицы и обратно, пока мы несколько раз были вместе на воскресных вечерних танцах в церковном зале во внешнем юго-восточном пригороде, где мы оба жили, и пока я несколько раз пил послеобеденный чай с девушкой, ее младшей сестрой и их матерью в их гостиной, я не упускал возможности рассказать ей то, что я ждал много лет, чтобы рассказать сочувствующему слушателю.

Я забываю почти все тысячи слов, которые я сказал человеку, который казался мне скорее слушателем, чем болтуном, но помню кое-что из того, что чувствовал, произнося эти слова. Возможно, мне следовало написать именно тогда, что я, кажется, вспоминаю не какие-то определённые чувства, а скорее сам факт того, что я когда-то их испытывал. И пока я с трудом писал предыдущее предложение, я снова вспомнил случай, побудивший меня начать этот отчёт: случай, когда я впервые проходил мимо окна на крыльце соседней церкви и не смог со своего наблюдательного пункта, залитого солнцем, различить цвета и формы, которые были бы видны человеку с затенённого крыльца по ту сторону стекла.

Мы с моей девушкой, так сказать, провели вместе около двух месяцев.

Наша последняя совместная вылазка состоялась в воскресенье ранней весной, на пикник в парке у водохранилища в горной цепи к северо-востоку от столицы. Мы ехали туда и обратно на автобусе. Вокруг нас в автобусе сидели другие молодые люди из нашего прихода, некоторые парами, как и я с моей девушкой. Мы сели на двухместное сиденье: она у окна, а я ближе к проходу. Я планировал посадить нас так ещё на прошлой неделе; я хотел, чтобы она могла свободно смотреть на речные долины или лесистые горы, пока я буду с ней разговаривать. Видимо, я не был лишен проницательности, поскольку помню, как поздно утром, ещё по пути к месту пикника, заподозрил, что моей девушке больше неинтересно то, что я ей говорю. Тем не менее, я не смог сдержаться и, возможно, стал ещё красноречивее, предвидя, что девушка ещё до конца дня скажет мне, что моё общество ей больше не нравится. Многое из того, что я ей рассказывал, было связано с прочитанными мной книгами. Мои разговоры с ней позволили мне выразить словами то, что я мог бы выразить только в таком отчёте. Но иногда я говорил с ней и о книге, которую, возможно, когда-нибудь напишу, и подозреваю, что…

Пока автобус всё дальше уходил в горы, я понял, что подобная книга вряд ли написана человеком, имеющим идеальную наперсницу, чем тем одиноким человеком, которым мне вскоре предстояло стать. Что же касается пейзажа, представлявшего для меня спустя пятьдесят с лишним лет один за другим утраченные пейзажи автора романа на венгерском языке, то я не помню, чтобы видел, так сказать, оригинальный пейзаж где-либо в горах к северо-востоку от столицы, но всякий раз, когда я пытаюсь вспомнить ту или иную деталь из упомянутой воскресной экскурсии, на заднем плане всегда возникает мой собственный образ – Трансильвания.

В тот день, о котором я уже упоминал, я включил свой старый радиоприёмник, чтобы послушать трансляцию скачек. По шкале я увидел, что радио, как всегда, настроено на станцию, транслирующую скачки со всего Содружества, частью которого является этот штат. Но после того, как я включил радио, голоса со спортивной станции, как её называли, постоянно заглушались другими, более громкими голосами. Я предположил, что теперь я так далеко от столицы своего штата, что мой радиоприёмник принимает сигналы из-за границы, возможно, даже из столицы соседнего штата. Я попытался настроить радиоприёмник точнее на спортивную станцию, но не смог. Я увеличил громкость. Впервые я услышал слабые звуки трансляции скачек, но только в короткие паузы, когда перекрывали голоса, которые к тому времени стали невыносимо громкими. Это были голоса двух женщин: одна из них, по-видимому, была ведущей программы, а другая – гостьей, у которой брали интервью. Я убавил громкость и некоторое время прислушивался к двум женским голосам.

Почти первое, что я узнал из преобладающих голосов, было то, что интервьюируемый был автором нескольких опубликованных художественных произведений. Я всё ещё готов изучать то или иное художественное произведение, если верю, что впоследствии вспомню хотя бы малую часть пережитого; если верю, что впоследствии среди мест, которые я называю своим разумом, могу увидеть тот или иной пейзаж, впервые явившийся мне во время чтения, или даже сцену, где мой образ читает то, что он может потом забыть, а ещё позже пожалеть об этом. Однако мне никогда не хотелось слушать людей, которые просто говорят о художественной книге или о любой другой книге, как будто она состоит из тем, идей или тем для обсуждения, а не из слов и предложений, ожидающих прочтения.

Я бы немедленно выключил радио, если бы женщина-автор не начала говорить о каком-то доме из камня желтого или медового цвета.

Дом не существовал, или, скорее, существовал, но автор его не обнаружил. Я вдруг насторожился, как только понял, что этот дом, возможно, стоит совсем рядом с тем местом, где я сидел рядом со своим старым радиоприёмником в своём белокаменном коттедже. Я и раньше предполагал, что автор говорит из столицы соседнего штата. (Возможно, интервьюер брал у неё вопросы из ещё одной столицы, в каком-то более отдалённом штате, но это не имело значения. Пока автор говорила, мне казалось, что она сидит за пустым столом в так называемой радиостудии, представлявшейся мне небольшой комнатой с тонированными стеклянными стенами, окружённой множеством других таких же маленьких комнат, каждая из которых освещёна лампами, скрытыми среди множества слоёв тонированного стекла.)

Женщина, как я буду её называть, недолго прожила в соседнем штате. Она родилась и провела детство в юго-западном графстве Англии и жила в нескольких странах, прежде чем обосноваться в столице, где теперь и жила. Ради мужа и детей-подростков она какое-то время жила во внутреннем пригороде, но большую часть свободного времени проводила в разъездах по сельской местности вдали от столицы. Её особенно интересовал так называемый дальний юго-восток её штата, куда, как мне было известно, входил и район, примыкающий к границе с дальней стороны моего собственного района. Когда она назвала несколько городов в предпочитаемом ею регионе, я даже услышал название места, где проходили скачки, с которых я вернулся тем утром, о котором я упоминал в начале этого отчёта.

Женщина недавно приобрела сумму денег, достаточно большую, чтобы осуществить то, что она называла мечтой всей жизни. Я предположил, что деньги были наследством, хотя некоторые слова из интервью позволили мне предположить, что последняя книга женщины получила солидную литературную премию. Мечтой всей жизни, как она это называла, было приобретение дома определенного типа в определенном ландшафте и возможность вернуться туда всякий раз, когда ей понадобится то, что она называла духовным обновлением. Ландшафт вокруг дома должен был включать в себя то, что она называла обширными видами открытой местности с тем, что она называла намёками на леса по краям. Её выбор такого ландшафта, как она объяснила, был результатом её детского опыта. Она выросла в небольшом городке недалеко от просторов, похожих на те, что в её родной стране называются холмами . Она