Чтение онлайн

— Зато бутылка «Петровской» есть, — сказал Катурин.

— Фи, какая мерзость! — сморщила носик Надя. — Я не позволю, чтобы при мне губили свое здоровье. Чай с вареньем — что может быть лучше? — Она повернулась к Алимову. — Вы любите чай?

— Чай — это хорошо. Он душу согревает.

— Роман, если не секрет, откуда вы приехали?

Алимов вопросительно посмотрел на Катурина. Тот, доставая чашки из небольшого буфета, сказал:

— Ей говорить можешь. Надя тоже с нами.

— Я приехал из Минска, — запоздало ответил на Надин вопрос Алимов и, сам не понимая для чего, пояснил: -У нас морозно, так в валенках приехал...

— И правильно сделали! — подхватила Надя. — Сейчас поезда ходят так, что можно на иной станции надолго застрять. Не дай бог быть легко одетому. Скажите, а Минск большой город?

— Большой. Но с Москвой, конечно, не сравнишь.

— Кстати, как вам Москва понравилась?

— Очень! — И Алимов незаметно для себя разговорился. Он рассказал Наде, где они сегодня были, что видели, а сам был на седьмом небе от счастья, что эта чудесная девушка слушает его, простого рабочего человека, который даже в театре ни разу в жизни не был.

Вскипел самовар, и беседа продолжалась за чаем. Надя весело и непринужденно говорила об институтских делах, рассмешила брата и его гостя рассказом о проделке студентов-шутников: они разоблачили полицейского шпика и умудрились ему на спину прикрепить записку, на которой было написано: «Я — балбес и шпик полицейский! Студентам приказываю при мне о революции не говорить — продам». И ходил тот шпик среди студентов, делая вид, что он свой, около трех часов, и все это время сотрясались институтские стены от хохота. Надя, вспоминая об этом, и сейчас не могла удержаться:

— Пожалуй, самое смешное в том, что шпик, ни о чем не догадываясь, сам смеялся вместе со всеми. Ребята спрашивали, кто он да откуда, а шпик врал как мог.

— Ну и чем все это кончилось? — спросил Павел.

— Кто-то ему сказал о записке. Что ребятам оставалось? Вышвырнули шпика из института, и дело с концом...

Как Роману хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался. Но, увы, через час Надя, пообещав забежать на следующий день, ушла.

В ту ночь Алимов долго не мог уснуть: перед глазами стояла «голубая» девушка. Да, такое с ним творилось впервые.

Чуть свет пришел Иван.

— Все спите, лежебоки! А я не выдержал и уже сбегал к Лескову. Он говорит, что Шяштокас был высокого роста, сероглазый, с пышной шевелюрой, лет около двадцати пяти.

— Нет, Чарон не такой. Он тоже высок, но глаза голубые. Вообще, пожалуй, смахивает на артиста, хотя и лысоват. Да и годами постарше, — задумчиво проговорил Алимов. — А что слышно у Евсея?

— Просил, чтобы вы его часам к двенадцати дожидались.

— А ты куда торопишься? — спросил у Ивана Катурин.

— Хочу еще кое с кем поговорить. Постараюсь к приходу Евсея тоже подбежать.

...Иван рассчитал точно. Они с Евсеем появились у Катурина почти в одно время. Иван был в хорошем настроении, Евсей, наоборот, хмуро посматривал из-под густых бровей, молча стащил с грузного тела шубу и сел на диван. Его удрученный вид как бы говорил: «Можете ни о чем не спрашивать, все равно ничего хорошего не скажу».

Иван же словно не заметил, что друг чем-то огорчен, сыпал весело:

— Ну, братцы, не зря побегал по морозцу. Нашел еще двух человек, которые в пятнадцатом и в начале шестнадцатого сидели вместе со Щербиным в тюрьме. Они хорошо помнят первый побег Щербина, Шяштокаса и других товарищей. Тогда произошла схватка с охранниками, двое из которых были убиты. Погибло и девять наших товарищей. Главными виновниками суд признал Щербина и Шяштокаса. Их и приговорили к смертной казни. Так вот один из тех, с кем я сегодня говорил, Евладов, вспомнил, что в подготовке нового побега вместе с Шяштокасом, Щербиным и другими товарищами принимал участие некто Морозик. Приметы полностью совпадают. Евладов так и сказал: «Артист, да и только». Так что, будем считать, доподлинно известно: Чарон под фамилией Морозик действительно сидел вместе со Щербиным. Но теперь послушайте дальше. Евладов помнит, что Шяштокас пытался перепроверить через волю, действительно ли Морозик член РСДРП, участник подпольной борьбы в Петрограде и сражений с полицией и войсками в Москве в девятьсот пятом году. Они тогда передали на волю записку, но ответа получить не успели. Воспользовались промахом охраны и устроили побег. Во время побега опять многие товарищи погибли, но Щербину, Морозику и Шяштокасу удалось скрыться. Вполне возможно, что Морозик сумел достать документы на имя Чарона, скорее всего, так оно и случилось. Но Евладов уверяет, что сколько он после отбытия срока ни пытался выяснить, действительно ли Морозик рассказывал о себе правду, так ничего и не добился. Петроградский комитет РСДРП ответил, что среди членов партии Морозик не числился. Ничего не смог выяснить Евладов и об участии Морозика в вооруженных стачках здесь, в Москве.

— Все это еще не доказательства, — заговорил наконец Евсей. — В Москве охранке удавалось арестовывать членов подпольного комитета по десятку раз, и вполне возможно, что Морозика знал кто-нибудь из тех, которые погибли.

— Конечно, могло быть и так, — согласился Иван. — Теперь дальше. Шяштокас под фамилией Юшка попал на фронт. В конце прошлого года за агитацию среди солдат был арестован и, по данным Московского комитета партии, сейчас содержится в минской тюрьме.

Иван замолчал. Евсей хмуро спросил:

— Это все, что ты смог выяснить?

— Все. Я же в жандармском управлении, как ты, не работаю. Так что, давай дополняй меня.

— Жандармское управление, охранку недооценивать нельзя. Там есть головы, как говорится, дай бог нам с тобой. — Евсей сделал паузу, пощипал свои маленькие усики и продолжил: — Мне пришлось залезть в архивы с девятисотого года. Год за годом просмотрел списки всех известных охранке членов РСДРП. Много там фамилий, но Чарона не нашел. Теперь вижу, что эти списки мне надо будет просмотреть еще раз, может, и наткнусь на Морозика, кто знает. Затем я добыл финансовые отчеты о выплате жалованья и поощрений агентуре. Не все, конечно, — одну папку. И вот мне бросилось в глаза, что, начиная с девятисотого года, шеф московской охранки Заварзин платил агенту под кличкой «Сыроегин» с каждым годом все больше и больше. Затем вместо Заварзина появился Зубатов. Он тоже взял Сыроегина под свое покровительство. Уже в начале прошлого года Сыроегин стал получать каждый месяц по тысяче рублей, а к концу — по тысяче двести. Вот это жалованье!

— Ну и что здесь интересного? — не утерпел Иван.

— А то, — сухо пояснил Евсей, — что Сыроегин со второй половины шестнадцатого года находится в Минске. — Евсей опять пощипал усы. — Если добавить, что в начале прошлого года несколько месяцев деньги Сыроегину на руки не выдавались, а перечислялись на его счет в банке, то можно предположить, что в это время он выполнял какое-то задание в тюрьме. Это, в свою очередь, наводит на кое-какие мысли...

Евсей замолчал. Молчали и остальные. Каждый обдумывал услышанное. Наконец Алимов спросил у Евсея:

— А нельзя узнать настоящую фамилию Сыроегина или хотя бы номер счета в банке?

— Это почти невозможно, такие секреты охранка хранить умеет. Я, конечно, попытаюсь.

— Вот и хорошо! — обрадовался Алимов. — Нам хотя бы узнать банк, куда переводилось жалованье. В общем, предлагаю следующий план: Иван и Евсей продолжают выяснять все о Морозике в Москве, а я еду в Петроград. — Он взглянул на Катурина. — Ты мне поможешь разыскать там наших товарищей?

— Разумеется. Дадим тебе пароль, адрес, оденем соответственно. А поедешь с моей сестрой. — Катурин увидел, как густо покраснел Алимов, и, словно боясь, что тот неправильно его поймет, пояснил: — Не удивляйся, Надя уже не раз выполняла поручения подпольного комитета в Петрограде и людей наших хорошо знает.

— Правильно, — поддержал Катурина Иван. — И нам будет за тебя спокойнее.

На том и порешили. Катурин предложил всем пообедать у него.

Без вызова в Минск из Ставки приехал подпоручик Жихарев. Михайлов, Мясников, Любимов и Ландер встретились с ним на конспиративной квартире.

Жихарев сидел верхом на стуле и, протягивая руки к открытой голландке, рассказывал:

— Трон шатается. Об этом не стесняясь говорят между собой многие офицеры и даже иностранные военные атташе. Третьего дня дворцовый комендант генерал-майор Воейков приказал мне помочь отнести в кабинет царя — тот аккурат был на прогулке — кипу документов и писем. В царском кабинете я был впервые. Шикарно там, ничего не скажешь. Папки, которые я нес, Воейков приказал положить на стол его Величества. На столе я увидел исписанный женским почерком лист бумаги. Это оказалось письмо от императрицы. Я сделал вид, будто тщательно раскладываю на столе папки, и прочел примерно половину. Императрица жаловалась супругу на беспорядки в стране и бурные манифестации в Петрограде. Писала, что на улицах возводятся баррикады, требовала, чтобы царь проявил твердость и показал бунтовщикам свой кулак.