Чтение онлайн

Эти прохвосты выручили за три вечера четыреста шестьдесят пять долларов. Я и не видел прежде, чтобы деньги вот так вот лопатой гребли. В конце концов, они заснули, захрапели, а Джим и говорит:

— Тебя не удивляет, Гек, что короли так себя ведут?

— Нет, — говорю, — не удивляет.

— А почему, Гек?

— Да потому что порода у них такая. Сдается мне, все короли одинаковы.

— Но, Гек, эти-то, наши, самые настоящие проходимцы, вот кто они такие — как есть проходимцы.

— Ну, так и я о том же — насколько я могу судить, что ни король, то и проходимец.

— Да неужели?

— А ты почитай про них как-нибудь — сам увидишь. Возьми хоть Генриха Восьмого [36] — рядом с ним наш так просто директор воскресной школы. И возьми Карла Второго, Людовика Пятнадцатого, Якова Второго, Эдуарда Второго, Ричарда Третьего и сорок других, а до них еще саксонское семивластие было, в старые времена, и тогдашние короли только и знали, что драть страну на куски да буянить. Господи, видел бы ты старину Генриха Восьмого, когда он в расцвете сил был. Тот еще получился расцветик. Генрих что ни день брал себе новую жену, а наутро рубил ей голову. И делал это так спокойно, точно яйца всмятку на завтрак заказывал. «А подать сюда Нелл Гвинн [37] !» — говорит. Подают. На следующее утро: «Отрубить ей голову». И рубят. «А подать сюда Джейн Шор [38] » — подают и эту. Наутро: «Отрубить ей голову!» — рубят как миленькой. «Привести сюда прекрасную Розамуну [39] ». Прекрасная Розамуна выскакивает к двери на звонок. Наутро: «Рубите ей голову». И каждую из них он заставлял сказку ему на ночь рассказывать и, в конце концов, набрал таким манером тысячу и одну сказку и составил из них книгу, которую назвал «Книга страшного суда» [40] — название самое подходящее, тут ничего не скажешь. Ты королей не знаешь, Джим, а я знаю, и наш старый жулик один из самых честных во всей мировой истории. Вот тот же Генри вбивает себе в голову, что хорошо бы ему с нашей страной пособачиться. И как он за это дело берется — предупреждает нас? — дает нам честный шанс? Как бы не так. Он ни с того, ни сего взял да и вывалил весь чай, какой в Бостонской гавани был, за борт, а после отменил Декларацию Независимости и говорит: а ну, кто на меня? Такая уж у него манера была — никому проходу не давать. Заподозрил он в чем-то своего родимого отца, герцога Веллингтонского. И что? Пригласил его к себе, поговорил по душам? Нет — утопил, как котенка, в бочке с мамзелей. Или, скажем, оставит кто деньги на видном месте, а тут Генри мимо идет, — ну, и как он поступит? Прикарманит их, да и дело с концом. Или, к примеру, подрядится работу какую сделать, ты ему заплатишь, а сам уйдешь куда-нибудь, чтоб не мешать, — так он что учинит? Он не то, что тебе требуется, сделает, а как раз наоборот — и так каждый раз. Ну, допустим, откроет он рот — что будет? Если сразу его не захлопнет, так непременно соврет. Уж такой этот Генри жук был, что на месте наших короля с герцогом, он бы этот городишко не так, как они, обмишурил, а еще и похуже. Я не говорю, конечно, что наши — кроткие овечки, потому как, если приглядеться к холодным фактам, до овечек им плыть да плыть, но с тем старым бараном их и сравнить нельзя. Я говорю только одно: короли они и есть короли, и не стоит от них многого требовать. Если их всех перебрать — мерзейшая публика. Такое уж они воспитание получают.

— Но от нашего еще и винищем разит, Гек.

— Да от них от всех так разит, Джим. Что мы можем поделать с ихними запахами? История никаких способов не указывает.

— Вот герцог, он кое в чем поприятнее будет.

— Да, герцог от короля отличается. Но не сильно. Для обычного герцога он, конечно, туда-сюда. Однако, когда напьется, его уже с двух шагов от короля не отличишь.

— Ну, так или этак, Гек, а больше мне их не требуется. И от этих-то с души воротит.

— Да и у меня тоже, Джим. Но раз уж они навязались нам на шею, надо понимать, кто они такие, и многого от них не ждать. Хоть мне иногда и хочется удрать от них на другой конец страны.

И опять же, что было проку объяснять Джиму, что наши король с герцогом не настоящие? Добра из этого никакого не вышло бы, а кроме того, я уже говорил: от настоящих их отличить было трудно.

Я лег спать, а когда пришел мой черед дежурить, Джим меня не разбудил. Он часто так делал. Проснулся я на рассвете и вижу — сидит он, опустив голову между колен, постанывает и плачет. Я его в таких случаях обычно не трогал — знал, в чем тут дело. Это он про жену и детей вспоминал и тосковал по дому, он ведь прежде с ними никогда не расставался, а любил их, сдается мне, совсем так же, как белый человек своих любит. Поверить в это, конечно, трудно, но, по-моему, так оно и было. Он часто вот так вот постанывал и плакал по ночам, когда думал, что я сплю, и все повторял: «Бедная малютка Элизабет, бедный маленький Джонни! Господи, как тяжело, ведь я вас, наверное, никогда уж больше не увижу, никогда!» Очень он был хороший негр — Джим, то есть.

Вот, а на этот раз я как-то сумел его разговорить, и он стал рассказывать мне про жену, про детей, а там и говорит:

— Мне ведь отчего сейчас так худо-то стало — тут недавно с берега какой-то удар донесся, не то хлопок, ну я и вспомнил, как подло обошелся однажды с моей малышкой Элизабет. Ей годика четыре было, когда она скарлатиной заболела, сильно так заболела, однако выкарабкалась, и вот однажды стоит она рядом со мной, а ей и говорю: «Закрой дверь». А она ни с места, стоит себе, смотрит на меня и улыбается. Я разозлился и опять говорю, да во весь голос: «Ты что, не слышишь? Дверь закрой!» А она стоит и улыбается. Я совсем из себя вышел, говорю: «Я ж тебя заставлю отца слушаться!». И как дам ей по затылку, она даже на пол полетела. И ушел в другую комнату, а когда вернулся минут через десять, смотрю, дверь по-прежнему открыта, девочка моя стоит около нее, в пол смотрит и по щекам у нее слезы текут. Я аж взбеленился, хотел наброситься на нее, но тут налетел ветер, и дверь — она наружу открывалась — как хлопнет прямо за спиной у моей дочурки — бам! — а она и ухом не повела! Ну, сердце у меня так и упало и почувствовал я себя так… так… не знаю я как. Подкрался к ней, дрожу весь, подкрался, открыл потихоньку дверь, встал у девочки за спиной и как заору: «Бу-у!». А она и не дрогнула! Господи, Гек, тут я и сам заревел, и схватил ее на руки, и говорю; «Да простит Господь Всемогущий бедного старого Джима, потому что сам он себя до скончания дней не простит!». Она же оглохла, Гек, совсем оглохла после болезни и онемела, а я ее так обидел!

На следующий день, уже под вечер, мы пристали к маленькому, поросшему ивами островку, который стоял на реке в аккурат между двумя городишками, и герцог с королем попытались придумать план, который позволил бы им и эти городки обобрать. И Джим сказал герцогу, что надеется — много времени у них это не займет, потому как уж больно ему тяжело и утомительно лежать целыми днями в шалаше, связанным по рукам и ногам. Нам же приходилось, оставляя Джима в одиночестве, связывать его веревкой, потому что всякий, кто увидел бы его одного и не связанным, решил бы, что он беглый. Ну, герцог и сказал, что оно верно, лежать целыми днями связанным трудновато и что он попробует придумать, как обойтись без этого.

Умен он, конечно, был донельзя, герцог-то, и вскоре выдумал новую штуку — одел Джима в костюм короля Лира, длинную такую занавесочного ситца рубаху и парик с бородой из белого конского волоса. А после достал из саквояжа театральные краски и вымазал ему лицо, руки, уши и шею в синий цвет, да такой неживой и тусклый, что Джим приобрел сходство с утопленником, который дней уж девять как на дне пролежал. Вот не сойти мне с этого места, если я когда-нибудь видел такую жуть. А герцог взял дощечку и написал на ней:

Очень больной араб — когда в своем уме, никого не убивает.

Дощечку он прибил к рейке, а рейку воткнул в плот футах в четырех-пяти от шалаша. Джиму его придумка понравилась. Он сказал, что это, конечно, лучше, чем пару лет лежать каждый божий день связанным да еще и трястись при всяком звуке от страха. А герцог велел ему вести себя поразвязнее, и если кто полезет на плот, пусть он выскочит из шалаша, попляшет малость да взвоет пару раз, как дикий зверь, — тогда незваные гости дадут деру и трогать его не станут. Это он, разумеется, правильно сказал, однако я так думаю, что нормальный человек дожидаться, когда Джим завоет, не стал бы. Он не то, чтобы на мертвеца походил — нет, на кого-то еще и похуже.

Наши мазурики хотели было снова показать «Совершенство», дельце-то прибыльное, но после решили, что это небезопасно, потому как сюда вполне могли доползти слухи об их спектакле. А ничего нового и подходящего измыслить им не удалось и потому герцог сказал, что он, пожалуй, полежит пару часов, пораскинет умом — глядишь, и сообразит, как облапошить здешнюю арканзасскую деревенщину, ну а король решил заглянуть в один из городков без всякого плана, просто доверясь Провидению, которое вдруг да и подкинет ему выгодное дельце, — хотя я так понимаю, он не Провидение подразумевал, а Сатану. В последнем из городков все мы прикупили себе новую одежду, так что король облачился в костюм и мне велел мой надеть. Я надел, конечно. У короля костюмчик был весь черный, шикарный и словно бы накрахмаленный. Я и не знал, что одежда может так сильно менять человека. Всего минуту назад он выглядел распоследним старым прохиндеем, а теперь, стоило ему снять новую белую касторовую шляпу, отвесить поклон и улыбнуться, как он начинал казаться до того величавым, достойным и благочестивым, точно сей минут из Ковчега вылез, или, может, он самый что ни на есть Левий и есть. Джим почистил челнок, я взялся за весло. Милях в трех выше городка стоял под мысом большой пароход — часа уж два как стоял, грузился. Король и говорит:

— При моем наряде мне, пожалуй, самое лучшее будет из Сент-Луиса приплыть, или из Цинциннати, или еще из какого большого города. Греби к пароходу, Гекльберри, мы с него в городке сойдем.

Ну, дважды просить меня прокатиться на пароходе не пришлось. Я подвел челнок поближе к берегу — в полумиле выше городка, — а оттуда пошел вдоль обрывов по тихой воде. Скоро нам попался на глаза симпатичный такой, простодушного обличия деревенский парнишка, сидевший, утирая со лба пот, на бревне — погода была страсть какая жаркая; а рядом с парнишкой стояли два больших ковровых саквояжа.

— Правь к берегу, — велел король.

Я так и сделал.

— Куда путь держите, молодой человек?

— На пароход; я на нем в Орлеан поплыву.

— Садитесь в лодку, — говорит король. — Погодите минутку, мой слуга поможет вам погрузить багаж. Выйди на берег и подсоби джентльмену, Адольфус.

Я так понял, что это он мне сказал.

Ну, помог я пареньку погрузиться и мы снова отплыли от берега. Паренек рассыпался в благодарностях, говоря, что тащить по такой жаре его саквояжи — работа не из легких. Потом он спросил у короля, куда тот направляется, и король ответил, что вообще-то он плывет в низовья, но нынче утром сошел на берег в городке, который стоит на другом берегу реки, потому что решил вернуться на несколько миль вверх и повидать старого друга, у которого там ферма. Парнишка и говорит: