Чтение онлайн

До завтрака оставалось еще больше часа, поэтому мы пошли в лес — Том сказал, что без света рыть подкоп невозможно, а фонарь горит слишком ярко и может нас выдать, поэтому нам требуются гнилушки, которые светятся в темноте. Мы набрали по охапке каждый, спрятали гнилушки в зарослях бурьяна, присели отдохнуть, и тут Том говорит, да расстроено так:

— Черт его подери, все у нас как-то просто получается, неизящно. Из-за этого по-настоящему сложный план и составить-то трудно. Стражника, которого нам пришлось бы чем-нибудь одурманивать, нет, — а ведь должен же быть стражник. Даже собаки, которой мы могли бы подсыпать в еду сонный порошок, и той нет. Да и прикован Джим всего-навсего за одну ногу — десятифутовой цепью, надетой на ножку кровати — всех и дел-то: приподними кровать, цепь сама соскользнет. А дядя Сайлас верит кому ни попадя — отдает ключ безмозглому негру и не приставляет к нему никого, кто следил бы за ним. Джим давно уж мог через окошко удрать, просто податься ему с десятифутовой цепью на ноге некуда. Нет, Гек, такой дурацкой организации дела я еще не встречал. Все трудности самому выдумывать приходится. Ну да ничего не поделаешь. Будем работать с тем материалом, какой у нас есть и постараемся выжать из него все, что можно. Так или иначе, одно остается верным: мы покроем себя куда большей славой, если вызволим Джима из заточения, преодолев множество препятствий и подвергнув себя куче опасностей, при том, что ни того, ни другого от людей, которые просто обязаны нам препоны чинить, мы так и не дождались и вынуждены были сооружать эти препоны своими руками. Возьми хоть тот же фонарь. Ведь если здраво-то рассудить, нам же просто-напросто пришлось прикинуться, что фонарь — штука рискованная. Да если бы нам такое на ум взбрело, мы могли бы из дома к хибаре с факелами шествовать и все равно никто бы на нас внимания не обратил. Да, вот еще что, надо бы нам поискать что-нибудь такое, из чего пилу можно сделать.

— А на что нам пила?

— На что? А чем, по-твоему, мы будем перепиливать ножку Джимовой кровати, чтобы цепь с нее снять?

— Да ты же сам сказал, что кровать только приподними, цепь и соскользнет.

— Вот весь ты в этом, Гек Финн. Придумаешь младенчески простой способ сделать что-нибудь — и доволен. Ты вообще какие-нибудь книжки читал? Про барона Тренка, Казанову, Бенвенуто Чиллини, Анри IV, про других героев? Да никто и не слышал никогда, чтобы узника освобождали на такой стародевичий манер. Нет, большинство авторитетов требует, чтобы ты перепилил ножку кровати, и проглотил опилки, потому что они никому на глаза попасться не должны, а место распила замазал грязью и салом, чтобы и самый остроглазый сношаль [42] даже следа его не заметил и считал, что ножка целехонька. Вот тогда, в ночь побега, ты как двинешь по ней ногой, она и развалится, а ты с нее цепь сорвешь. После этого тебе только и останется, что сбросить с крепостной стены веревочную лестницу, спуститься по ней, сломать во рву ногу, — потому что лестница, сам понимаешь, всегда оказывается футов на девятнадцать короче, чем нужно, — а там тебя уже кони ждут и верные воссалы, и они вытаскивают тебя из воды, перебрасывают через седло, и ты скачешь в родимый Лангедук, или Наварру, или куда тебе требуется. Вот это настоящий класс, Гек! Жалко, никто нашу хибарку рвом не окружил. Ну, если будет время, мы его прямо в ночь побега сами и выроем.

Я спрашиваю:

— На что ж нам ров, если мы Джима через подкоп вытаскивать будем?

Однако Том меня даже не услышал. Он уже и обо мне позабыл, и обо всем на свете. Сидел, подперев ладонью подбородок, думал о чем-то своем. А после вздохнул, покачал головой, еще раз вздохнул и говорит:

— Нет, не годится — не оправдывается необходимостью.

— Ты это о чем? — спрашиваю я.

— Да о том, чтобы Джиму ногу отпилить, — отвечает.

— Господи! — говорю я. — Это ты правильно сказал, не оправдывается. Да и зачем ее отпиливать-то?

— Понимаешь, так поступали некоторые из самых лучших авторитетов. Если им ну никак цепь снять не удавалось, они просто отрубали себе руку и удирали. Ну а нога для такого дела еще лучше подходит. Однако нам от этой идеи отказаться придется. В нашем случае, в ней нет достаточной необходимости, да к тому же, Джим — негр и не поймет, для чего это нужно, он же не знает европейских обычаев, так что ладно, обойдемся без этого. А вот веревочная лестница нам понадобится — придется разодрать наши простыни и связать ее из обрывков, это дело нехитрое. Лестницу мы ему в пироге пошлем, таков уж обычай. Пирог, конечно, будет невкусный, ну да я и похуже едал.

— Послушай, Том Сойер, — говорю я, — по-моему ты ерунду какую-то городишь; ну на что Джиму веревочная лестница?

— Нужна и все тут. Сам ты ерунду городишь, потому что не смыслишь ни аза. Он просто обязан держать при себе веревочную лестницу, она у каждого узника имеется.

— Да что он с ней делать-то будет, господи прости?

— Что делать, что делать! В постели своей прятать, что же еще? Все так поступают, значит и ему придется. Знаешь, Гек, по-моему, тебе просто не хочется устраивать побег, как полагается, ты все время что-то новенькое придумываешь. Ну, допустим, не будет у него лестницы, так? — и не оставит он ее после побега в постели, в виде улики. По-твоему что — улики вообще никому не понадобятся? Еще как понадобятся. А ты норовишь ни одной не оставить. Это уж вообще бог знает что получится! Неслыханное же дело!

— Ладно, — говорю я, — раз того правила требуют, сделаем мы ему лестницу, я против правил идти не собираюсь, но только вот что, Том Сойер, если мы простыни изорвем, то будет нам с тобой от тети Салли головомойка, это уж как бог свят. Давай мы лестницу из ореховой коры сплетем, — оно и обойдется дешевле, и рвать нам ничего не придется, и в пирог она влезет, как миленькая, не хуже тряпичной, и в соломенный тюфяк тоже. Ну а Джим, он же в таких делах человек не опытный, ему без разницы из чего…

— Ну полная чушь, Гек Финн, будь я таким невеждой, как ты, я бы вообще рта не раскрывал. Где это видано, чтобы государственный преступник спускался со стены замка по лестнице, связанной из коры? Это же курам на смех!

— Ну хорошо, Том, хорошо, будь по-твоему. Но, если хочешь знать мое мнение, давай-ка я лучше позаимствую простыню с бельевой веревки, на которую ее сушиться вывешивают.

На это он согласился. Да ему еще и новая мысль в голову пришла, и он сказал:

— Позаимствуй заодно и рубашку.

— А рубашка нам зачем, а, Том?

— Чтобы Джиму было на чем дневник вести.

— Дневник, чтоб я пропал! Да Джим и писать-то не умеет.

— Ну не умеет, ну и что? Пусть закорючки какие-нибудь ставит — уж это-то он умеет? А мы ему перо изготовим из оловянной ложки или старого обруча от бочки.

— Да ну его Том, давай лучше перо из гуся выдернем — оно и быстрее будет, и возни никакой.

— Ты думаешь, по подземным темницам гуси так стадами и бегают, чтобы узникам было из кого перья драть, а, олух царя небесного? Узники всегда делают перья из чего-нибудь самого твердого и прочного, как раз такого, с чем возни не оберешься, — из обломка старого медного подсвечника или еще из чего, что им под руку подвернется, и обтачивают его неделями и месяцами, потому что им приходится эту железку об стенку тереть. Да если бы им и попалось гусиное перо, они на него даже смотреть не стали бы. Потому что это не по правилам.

— Ладно, пускай, а чернила мы из чего сделаем?

— Многие смешивают ржавчину со своими слезами, однако такие чернила только для простонародья да женщин годятся. Самые лучшие авторитеты пишут своей кровью. Джим тоже так сможет. А если ему захочется послать миру заурядное и простенькое загадочное известие о том, где он томится, то сможет нацарапать несколько слов на донышке жестяной тарелки и выбросить ее в окно. Железная Маска всегда так делал, это чертовски хороший способ.

— У Джима нет тарелок, его из кастрюльки кормят.

— Не страшно. Тарелку мы ему раздобудем

— Так ведь его тарелок никто и читать-то не будет.

— Это совершенно не важно, Гек Финн. Его дело — нацарапать что-нибудь на тарелке и выбросить ее в окно. А сможет кто его писанину прочесть или не сможет, это никого не волнует. Господи, да половины того, что узники пишут на тарелках или еще где, никому до сих пор прочесть не удалось.

— Какой же тогда смысл тарелками разбрасываться?

— Ну, знаешь, это ж не его тарелки, не узника.

— Но кому-то они все же принадлежат, так?

— Ну принадлежат, ну и что? С чего это узник станет заботиться о…

Тут ему пришлось прерваться, потому что мы услышали рожок, звавший нас завтракать, и побежали к дому.

Тем же утром я позаимствовал с бельевой веревки простыню и белую рубаху, а после отыскал старый мешок и сложил их в него, и гнилушки наши мы туда же засунули. Я называю это «заимствованием», потому что папаша всегда так говорил, но Том заявил, что никакое это не заимствование, а самое обыкновенное воровство. Он сказал, что мы — доверенные лица узника, а узнику наплевать, откуда берется нужная ему вещь, для него главное получить ее, и винить его за это нельзя. Сказал, что, если узник крадет что-то необходимое ему для побега, то никакого преступления не совершает, это его право, и потому, пока мы остаемся доверенными лицами узника, мы тоже имеем полное право красть здесь все, что способно хоть как-то помочь нам вытащить его из тюрьмы. Сказал — мы в этом смысле и сами все равно что узники, а это многое меняет, потому как, если воровство совершает не узник, а кто другой, так он человек дурной и низкий. А нам позволено тянуть все что плохо лежит. Тем не менее, когда я стащил с негритянской бахчи арбуз и съел его, Том страшно расшумелся и заставил меня пойти к неграм и отдать им десять центов, не объясняя, за что. По его словам, он имел в виду совсем другое, — дескать, мы можем красть все, что нам нужно. Ну, я и говорю ему, что мне как раз арбуз-то нужен и был. А он ответил, что арбуз же нужен мне был не для того, чтобы из тюрьмы сбежать, в этом-то вся и разница. Вот если бы, говорит, он был тебе нужен для того, чтобы спрятать в нем кинжал и передать его Джиму, которому требовалось сношаля зарезать, тогда ты, сперев арбуз, поступил бы хорошо и правильно. Я с ним спорить, конечно, не стал, хоть и не видел большого смысла ходить в доверенных лицах, если я должен всякий раз, как мне подвернется арбуз, который можно спереть, садиться с ним рядом на землю и размышлять о тонких различиях.