Чтение онлайн

— Ты права, Салли, права, но ведь я стараюсь, как умею. Однако с этой-то я ни в чем уж не виноват, ты же знаешь, я к рубашкам и не притрагиваюсь никогда, не считая той, что на мне надета, а с себя я, помнится, ни одной еще не терял.

— Нашел, чем хвастаться, тоже мне, заслуга, — ты бы и с себя потерял, кабы смог, нисколько в этом не сомневаюсь. И если бы у нас только рубашка пропала, так ведь нет — еще и ложка, и не только она. Было десять, стало девять. Ну ладно, рубашку мог теленок сжевать, но ложку-то он есть не стал бы. Это уж наверняка.

— А что у нас еще пропало, Салли?

— Шесть свечей — вот что. Их могли, конечно, и крысы утащить, да так оно, думаю, и было, удивительно еще, что они по всему дому не шастают, ты ведь только обещаешь их норки запечатать, да ничего не делаешь, и не будь крысы такими дурами, они бы на голове твоей ночевали, Сайлас, а ты и не заметил бы, и все-таки ложку крысы утащить ну никак не могли, это я точно знаю.

— Да, Салли, это моя вина, признаю, мое упущение, но я их норы еще до завтра заделаю.

— Ой, ну зачем же так спешить, я и до следующего года подождать могу. Матильда Ангелина Араминта Фелпс!

И как даст ей по голове наперстком, и девочка мигом выдернула из сахарницы руку. Тут в проходе появляется негритянка и говорит:

— Миссус, у нас простыня запропала.

— Простыня? О Господи Боже ты мой!

— Я их норы прямо сегодня заделаю, — говорит, совсем опечалившись, дядя Сайлас.

— Да замолчи ты! По-твоему, крысы, что ли, ее утащили? Куда она подевалась, Лизи?

— Вот как на духу, миссус Салли, не знаю. Вчера на веревке висела, а теперь не висит, нету ее.

— Сдается мне, судный день наступает. Сколько живу на свете, никогда такого не видела. Рубашка, простыня, ложка, шесть све…

— Миссус, — это девочка-мулатка из дома вышла, — у нас куда-то медный подсвечник подевался.

— Убирайся отсюда, наглая тварь, пока я тебя сковородой не пришибла!

Знаете, она уже просто сама не своя была. Я начал прикидывать, как бы мне улизнуть из дому — по лесу погулять, покуда не уляжется буря. Тетя Салли продолжала рвать, метать и руками размахивать, все остальные сидели тихие, присмиревшие, и тут дядя Сайлас вытянул из кармана ложку и вид у него стал — глупее некуда. Тетя Салли замерла с открытым ртом и поднятыми над головой руками, а мне страх как захотелось поскорее оказаться в Иерусалиме или еще где-нибудь. Помолчала она немного и говорит:

— Ну, ничегошеньки другого я и не ожидала. Значит, она все это время у тебя в кармане лежала, да почти наверняка и все остальное тоже там. Как она туда попала?

— Честное слово, Салли, не знаю, — говорит он, вроде как оправдаться пытаясь, — знал бы так непременно сказал. Я перед завтраком семнадцатую главу «Деяний» читал, тогда, наверное, и положил ее в карман, сам не заметив, — вместо Евангелий, пожалуй что так, потому что Евангелий же в кармане нет — вот я сейчас схожу, посмотрю, если Евангелия там, где я их читал, значит, в карман я их не укладывал, и тогда получается, что я их в сторону отложил, а сам взял ложку и…

— О Господи! Да будет мне в этом доме покой или не будет?! Убирайтесь отсюда прочь, вся ваша шайка — и близко ко мне не подходите, пока я в себя не приду!

Я бы услышал ее, если б она себе под нос бормотала, а не кричала во всю мочь, — и исполнил бы этот приказ, даже будь я покойником. Когда мы проходили через гостиную, дядя Сайлас взял свою шляпу и гвоздь полетел на пол, но старик просто поднял его и положил, не сказав ни слова, на каминную полку, и вышел. Том, увидев это и вспомнив, я так понимаю, про ложку, сказал:

— Нет, с ним мы ничего пересылать не будем, он не надежен.

А потом говорит:

— Хотя с ложкой он нам хорошую службу сослужил, сам того не желая, а потому давай и мы ему сослужим, — но только без его ведома — заделаем крысиные норы.

Нор этих в подвале оказалась уйма, мы с ними битый час провозились, но запечатали их на совесть. А после слышим: шаги на лестнице. Мы задули свечи и спрятались. И смотрим: идет старик — в одной руке свеча, под мышкой другой тряпье всякое, а вид у него такой отсутствующий, точно он и не старик никакой, а позапрошлый год. Побродил он по подвалу, точно во сне, одну норку осмотрел, другую — в общем, все обошел. Потом постоял минут пять, свечное сало ему на руку капает, а он и не замечает, потому как задумался крепко. Но, наконец, медленно повернулся и так же сонно побрел к лестнице, говоря:

— Ну хоть убейте меня, не помню, когда я их заделал. Ладно, пойду, скажу ей, что с крысами я не виноват. Хотя нет, не стоит, она все равно не успокоится.

И поднялся, продолжая бормотать что-то, по лестнице. Замечательный был старикан. Да он и сейчас такой.

А Тому все ложка покоя не давала, он сказал, что надо нам как-то завладеть ею, и задумался. И, придумав, объяснил мне, как мы это сделаем, и мы пошли на кухню, подождали около корзиночки с ложками, а, когда услышали шаги тети Салли, Том принялся пересчитывать их, укладывая рядком, а я одну в рукав спрятал. Том и говорит ей:

— Тетя Салли, а ложек-то все-таки девять.

Она отвечает:

— Иди поиграй, не приставай ко мне. Я лучше тебя знаю, сама их пересчитала.

— Да и мы пересчитали, тетенька, целых два раза — девять и все тут.

Видно было, что она еле сдерживается, но ложки считать, тем не менее, начала — да и кто бы не начал?

— Ну это ж надо! Господи прости, опять девять! Чума на них, что ли, напала, на эти ложки? Погодите, я их еще раз сочту.

Я подкинул в общую кучку ту, что в рукаве держал, и тетя Салли снова пересчитала ложки и говорит:

— Чтоб они пропали, проклятые, опять их десять! — и лицо у нее становится обиженное и озадаченное. А Том говорит:

— Нет, тетенька, быть того не может.

— Ты что, олух, не видел, как я их считала?

— Видел, и все-таки…

— Ладно, пересчитаю опять.

Я, разумеется, снова одну стянул и получилось их девять, как в первый раз. Ну, ее чуть удар не хватил — аж затрясло всю. Однако она продолжала и продолжала пересчитывать ложки и до того запуталась, что иногда и корзинку за ложку считала и получилось у нее три раза правильно, а три неправильно. Кончилось тем, что схватила она эту корзинку и запустила ею через всю комнату, и корзинка из кошки дух вышибла, а тетя Салли велела нам убираться и оставить ее в покое, и если, говорит, вы мне до обеда хоть раз на глаза попадетесь, я с вас шкуру заживо спущу. В общем, ложкой мы завладели и, пока тетя Салли шумела, прогоняя нас, мы сунули эту ложку в карман ее передника и та вместе с кровельным гвоздем еще до полудня оказалась у Джима. Мы своим достижением очень были довольны — Том сказал, что оно более чем стоило затраченных нами усилий, потому как теперь тетя Салли даже под страхом смерти не сможет два раза подряд получить правильный результат, а и получит, так сама себе не поверит, и сказал, что она, пожалуй, дня три еще ложки пересчитывать будет, пока не отступится и тогда уж убьет до смерти всякого, что сунется к ней с просьбой их посчитать.

Ночью мы вернули простыню на бельевую веревку и стянули другую — из тетиного комода; а после пару дней то возвращали ее, то снова крали, так что тетя Салли вконец запуталась и перестала понимать, сколько у нее простыней, и махнула на них рукой, не желая губить из-за какого-то тряпья свою бессмертную душу, и сказала, что лучше умрет, чем еще раз возьмется их пересчитывать.

Ладно, с рубашкой, простыней, ложкой и свечами все уладилось — большое спасибо теленку, крысам и путанице с пересчетом, — а про подсвечник все как-то быстро забыли.