Чтение онлайн

Катерина с трудом подняла гудящую, как сброшенный со скалы медный казан, голову – грязная, свалявшаяся от пота и крови коса перекатилась на плечо. Перед глазами и впрямь плыл туман – мелкая пыль, поднятая с дороги десятками колес и сотнями конских копыт. И пыль эта и впрямь отливала красным – от сотен сбитых в кровь ног. Впереди и позади нее были люди – и все они, как ягоды смородины на стебелек, связанными руками были нанизаны на длинную жердину. Ни вбок не шагнешь, ни назад не отпрянешь, только и остается что шагать и шагать рядом с забитыми добром возами, туда, куда гонят едущие по бокам всадники в богатых жупанах [22] и с длинными чубами, свисающими из-под бараньих шапок.

«Рузя умерла, – с беспощадной отчетливостью вспомнила Катерина. – Мама… Мама умерла. Дмитро… Дмитро стрелял из окна хаты. За ним побежали… побежали казаки. Казаки не придут! Казаки уже пришли! Убили Рузю, маму, Дмитра…»

Обрушившееся на нее понимание было таким чудовищным, яростным и… невозможным, что ее скрутило в узел, ноги заплелись, она повисла на удерживающей ее жердине. Сильный пинок по ноге заставил ее выпрямиться.

– Держись! – прошипели сзади. – Хорошо хоть очнулась, а то как мертвая идешь, и на ночь встаем, тоже будто неживая!

Катерина попыталась обернуться, но жердина не пустила, только резко задергалась от ее движения, ломая строй пленников.

– А ну! Что тут у вас? – зазвучал над головой резкий мужской голос.

– Да вот дивчина с ума сошла – думает, нас татары захватили! И с чего это она, никак понять не могу, а, пан?

– Молчать! – звучно щелкнула плеть, раздался короткий вскрик, и тут же веселый голос добавил:

– Так я и говорю: какие же татары, когда это славные паны-черкасы [23] !

– Без языка останешься! – щелкнуло снова, мимо рысью проскакал конь, Катерина увидела только сапоги всадника, полы длинного кунтуша и подергивающийся как змея хвост нагайки.

Стены из грубого серого камня приближались с каждым шагом. Каждое прикосновение измученных ног к дороге заставляло вздрагивать от боли, Катерина вступила во что-то вонючее, омерзительно чавкающее – и испытала облегчение… потому что боль на краткое мгновение стихла. Вокруг стен бушевал казачий табор. Остро пахло кипящим в громадных котлах кулешом, навозом и смесью конского и человеческого пота. Давно пустой желудок Катерины свело спазмом, а рот наполнился слюной с горьким привкусом желчи. Ржали лошади, и сновали люди: казаки в пестрых жупанах, крестьяне с корзинами, погонщики медлительных волов – полные возы, точно в разверстый рот, втягивались в арку крепостных ворот, а пустые вытекали обратно. На поднятой крепостной решетке мерно качались повешенные. Судя по богатству платья, это был поставленный князем Острожским каштелян замка… и его жена. Катерина долго и непонимающе смотрела на еще два подвешенных к решетке тела… Почему они такие маленькие, даже меньше самой Катерины? Поняла и, отчаянно вскрикнув, попыталась прикрыть глаза плечом – но веревка не пустила.

– Держись, столько прошли – недолго уже! – снова зашептали сзади. Крепкий пинок не позволил Катерине свалиться на колени, повиснув на связанных руках.

Озабоченная замковая прислуга деловито пробегала под телами своих недавних хозяев. Тень сторожевой башни упала на пленников. Стало сумрачно, их загнали под арку крепостных ворот в толстой, как две Катеринины хаты, стене. Ребристые булыжники холодили ноги, сверху снова обрушился свет, и они оказались на внешнем замковом дворе. Замковый двор мычал, хрюкал и гоготал. Неторопливо прошествовала тяжелая от молока корова, торопливой побежкой пересекло двор куриное семейство – желтые цыплята поспешали за пестрой мамашей. За огороженными у стены загончиками блеяли козы, из другого загончика замурзанный мальчишка выгонял верещащих поросят.

– О, туда вас! – искренне возрадовалась оставшаяся с пленниками пара конвоиров. Со сноровкой, выдающей немалый опыт, они начали по одному, как чеснок со связки, отцеплять пленников с жердины и заталкивать в загон.

Катерину дернули за связанные руки…

– Пусти! – вдруг пронзительно и страшно закричала она и, со всей силы пнув охранника по голени, рванулась прочь. Казак легко перехватил ее за талию, не дав пробежать и пары шагов, Катерина отчаянно забилась в его руках. – За что? Мой тятя сотник был, казацкий сотник… вы… Отпустите! Мама-а-а! Отдайте маму! Верните!

Охранник швырнул ее на покрытую нечистотами землю и с оттяжкой стегнул плетью. Резкая, отнимающая даже крик боль заставила девочку выгнуться, будто лук.

– Я такое уже слыхал! – раздался вдруг рев, смахивающий на медвежий. Катерину рывком подняли с земли, и она повисла, пиная ногами воздух. Она сразу узнала это лицо, эти вислые усы. – Сотнико-овна! – его губы растянулись в жуткой улыбке. – Нехай меня чертяка забодает, если ты не с того самого подворья, где меня щенок с пистолем подстрелил! – Он неловко повел плечом – богатый жупан соскользнул в свинячью лужу, но он даже головы не повернул. – Тебя ж пан гетман от меня забрал? Ничего, сейчас уже я тебя заберу! – Он закинул Катерину на другое, здоровое плечо. Девчонка отчаянно завизжала, но перекрывая ее ор, завопил сосед по жердине, оказавшийся пареньком годка на три постарше Катерины, белобрысым, веснушчатым, со вздернутым носом, хитрющими глазами и такой глоткой, что перепуганная курица, растопырив крылья, в ужасе помчалась по двору, а корова протяжно замычала.

– Добычу крадет! Вор! Обманщик! – надрывался хлопец. – Паны товарищи лыцарство, да что ж это делается! Разве ж у Войска Запорожского нету ни правил, ни законов, разве не клянутся казаки на святом Евангелии, что, если кто добычу потаит, Господь его покарает и в этом мире, и в следующем? Тоже клялся, небось, а сам середь бела дня у своих братьев из доли девку тянет!

– Верно, не дело, – неуверенно начал один из конвоиров. – Пока паны старшина все по-честному меж панами товарищами не поделят…

– Чихал я на панов старшину! Моя девка! – казак все еще орал, не понимая, что кричит один на вмиг умолкшем дворе. Свисающая с плеча Катерина с трудом вывернула голову, увидев возвышающегося над ней жеребца и разряженного всадника в шапке с пером, с интересом разглядывающего орущего усача. За спиной у всадника, тоже верх'oм, виднелась богато разодетая казацкая старшина.

– Ты того… обернулся бы, пан, что ли… – с некоторым даже сочувствием вдруг сказал враз переставший возмущаться белобрысый хлопец.

Усач развернулся… босые ноги Катерины прошлись по носу жеребца – тот попятился и злобно фыркнул. Мгновение – усач узнал всадника и, мрачно хмурясь, согнулся в поклоне. Катерина бессильно свисала с его плеча.

– Как звать? – обронил всадник.

– Охримом, пан гетман!

– Ты недоволен моим решением, Охрим? Думаешь, лучше поделишь добычу, чем паны старшина? – Косинский холодно усмехался, а глаза его оставались острыми и колючими, словно взведенные стрелы на самостреле. – И как же? Себе, себе и еще маленько себе?

Вокруг захохотали. Усатый Охрим побагровел от злости, но смолчал.

– Чихал он на нас! – пробурчал за спиной Косинского казацкий полковник, толстый, аж кобыла под ним проседала. – Эдак ежели каждый на нас чихать будет… прочихаются! А ну положь девку где взял! – надсаживаясь до вздувшейся жилы на лбу, заорал полковник.

Охрим злобно рыкнул и… швырнул Катерину под ноги старшинским коням.

– Я дивчину к себе возьму! – раздался негромкий, но такой грозный голос, что Охрим выпустил Катерину быстрее, чем от криков полковника. Из низенькой двери вырывались клубы пара и такие запахи, что живот Катерины скрутило в узел, а на пороге стояла бабища таких размеров, что ее бока заполоняли дверной проем от края до края. – А то мы с каплунами [24] к обеду не поспеваем, вельможный пан! – и бабища поклонилась, с трудом опираясь на собственный живот. – И того горластого мальца тоже! Для кухни не сгодится, на огород пойдет, ворон криками гонять!