Чтение онлайн

Когда в 20-х годах около острова Сары в Каспийском море образовался новый остров и Г. Менетрие [26] на лодке отправился осмотреть его, кто-то из матросов неосторожно закурил трубку, упала искра, и остров загорелся. Менетрие и люди едва спаслись на лодку, но новая беда, на море плавала нефть, которая [тоже] загорелась, и они едва успели уйти, отгребаясь со всех сил. Нефтяные источники находились и на противоположной Трухменской [27] стороне Каспийского моря, где горное масло также добывается в большом количестве. На юге к Баку прилегает Муганская степь, о которой повествуют, что войска Петра Великого были там остановлены чрезмерным числом змей и других гадов, но, в сущности, эти животные там появляются ничуть не многочисленнее, чем в других степях. Раннею весною всё это пространство покрывается травой, но уже в апреле она сгорает от жаров, и вся степь представляется пустыней. Войска, вероятно, были остановлены не змеями, а недостатком подножного корма и воды.

Из Баку я отправился в Шемаху, а оттуда в Елизаветполь [28] . А погода опять сделалась тёплой, и на деревьях ещё повсюду были зелёные листья. Елизаветполь построен на ровном месте, пересечённым небольшими оврагами и составлял когда-то главную крепость Гянджу, взятую штурмом Князем Цициановым в 1804 году. Получив об этом подвиге донесение, император Александр I-й повелел выдать по 1 рублю на человека. Князь Цицианов, поблагодарив государя за милость, позволил себе всеподданнейше заметить, что приступ Гянджи (Елизаветполь) – не парад в Санкт-Петербурге. Вследствие этого войскам пожалована была особенная штурмовая медаль. Ныне этих Гянджинских укреплений незаметно, но замечательна ровная местность, окружающая город, бывшая полем сражения, на котором в 1826 г. был разбит в 4 крат сильнейший Персидский принц Абас-Мирза генералом Князем Мадатовым [который] был под начальством прибывшего туда генерала Паскевича. Все приготовления к сражению были сделаны Ермоловым, но плодами он не воспользовался. Его отозвали. Абас-Мирза едва не попался в плен и спасением обязан отличному трухменскому жеребцу породы Теке. Эта порода отличается своей неутомимой выносливостью, стан имеет длинный, шаг полный и без гривы.

В Елизаветполе я продал моих лошадей и взял почтовых, потому что на станциях трудно получать фураж. На высотах выпал снег, и в деревнях даже за деньги не давали пищи, всё надо было брать силой; между тем, как они сами просят милостыни, и всё им нужно, что увидят. Женщины особенно лакомы на сахар. К неудобствам путешествия по этим странам принадлежит ещё различие в мелкой монете, деньги, которые употребляют в Дербенте, 30 вёрст далее уже не берут. Кубинская монета не идёт в Ширване и т. д. Кроме того, различия наречий много причиняют затруднений. Во время моего путешествия я встречал 4 наречия: Аварское, Татарское, Армянское и Грузинское.

Бывший при мне слуга умер, также и казак, и я остался один и рад был, что мог отправиться на повозке в Тифлис. Через реку Аракс ведёт каменный мост, называемый Красный; он лежит на стрельчатых сводах и довольно крут. В береговых упорах, как это обычно водится на древних азиатских мостах, устроены комнаты в виде караван-сараев, где могут останавливаться путешественники. [Только] 21-го ноября я возвратился в Тифлис, совершив путь более 1/2 тысяч вёрст, и опять остановился в так называемой немецкой колонии за мостом, где квартира и стол стоили мне 3 рубля ассигнациями в сутки, кроме кофея и чая.

6-го декабря по случаю Николина дня был бал у корпусного командира барона Розена. В 8 часов мы там собрались, и вскоре вышел барон, поклонившись всем, взял одну даму, музыка заиграла, и [он] предводительствовал полонез. Эта дама, кажется, была княгиня Половандова, супруга здешнего губернатора. Она была одета в грузинскую одежду, состоящую из малинового бархатного платья, с богатым убором на голове и белым вуалем, откинутым назад на голове. Другие дамы были также в грузинской одежде или в европейском платье, большей частью белом. Так как я стоял у дверей, и все пары мимо меня проходили, то я мог всякую даму видеть и тщетно искал знаменитых грузинских красавиц. Без всякого сомнения, красивее всех была старшая дочь барона. Полонез продолжался ужасно долго, так что танцующая молодежь от скуки столпилась в танцевальной зале, и там произвела такой жар, что мне стало дурно, и я должен был удалиться в другую комнату. Наконец, после 3/4 часовой прогулки полонез кончился. Старшие члены общества расположились к карточным столам, и музыка стала играть более скорым тактом. Я возвратился в залу и к удивлению увидел, что начали устраивать французскую кадриль, тогда как по бальному порядку в целом свете после полонеза следует вальс. Начали выделывать па и повороты, и особенных танцоров незаметно было, а лучшая была опять дочь барона. Теснота от зрителей и, особенно, от неуклюжих грузин была так велика, что треть залы или больше [была забита], и танцующим не было места повернуться. К этому все стулья были заняты старухами грузинками, которые сидели в виде сов и тоже хотели видеть танцующих. Толпа меня толкнула на этакую Княгиню, так что мне пришлось сесть [ей] на колени. Я хотел извиниться, но мои слова отлетели как горох, потому что она ничего не понимала, и только делала на меня страшные глаза. В страхе я начал ангажировать её к танцу, ей надо было это перевести; приняв это [предложение] за насмешку, она ещё больше рассердилась. Я выбрался с трудом в другую комнату, и там для утешения схватил чашку чая. Опомнившись немного, я опять взошёл в залу, и ангажировал даму, но попал на такую, которая только сидит, а не танцует. Другая отказалась ангажироваться, третья также, на пяти местах пробовал, и всё напрасно. В соседней комнате появились лакеи с мороженым. Грузины все обратились туда, но лакеи, поняв подносы высоко, храбро проталкивались через толпу нападающих, чтобы поднести важным дамам, иначе бы ничего не дошло до зала.

Заиграли мазурку, и я успел поймать какую-то княжну в грузинском платье, потому что здесь все княжны и княгини. Я начал разговаривать речи все такие нежные, сентиментальные, хотя расплакаться; здесь дамы на слова так чувствительны, вдруг подле меня что-то закряхтело, я взглянул, и старая Княгиня, на которой я сидел, опять на меня смотрела, вероятно, думала, что я опять на неё упаду. Я замолчал, мазурка была прескучная, и [я] рад был, когда она кончилась. Предложили лезгинку, то есть здешний национальный танец, и грузинские девицы должны были танцевать. Он состоит в том, что одна девушка в весьма красивой грузинской одежде со спущенным, как у невесты, вуалем выступает вперёд, подняв одну руку, движениями тела принимает чувствительные позы и так идёт вдоль кружка зрителей, которые в такт хлопают руками. Обойдя раза два или три, подходит к другой девице, приглашая её идти танцевать, а сама уходит в толпу. Таким манером продолжается танец как угодно долго. Можно приглашать и мужчин, но их позы и па более живые и менее грациозны.

Первая девица, которая начала танец, была княжна Майко-Орбиман, простенькая стройная грузинка с немного еврейскими чертами. Простота и безжеманность её придавали очень много красоты танцу, потому заставили её повторить его. Большая часть дам были грузинки, в числе которых была Чивчивадзева [29] , сестра известной красавицы и супруги Грибоедова, автора «Горе от ума» и нашего посланника в Персии, убитого в Тегеране в 26-м году. Два маленьких князя Багратион отлично танцевали лезгинку. В числе зрителей были тоже два английских офицера в красных мундирах, которые проезжали в Персию. Один из них завёл спор о румяных щеках одной молодой грузинки, утверждая, что она нарумянена, а другие говорили, что это натура. Для удовлетворения этот англичанин приблизил свои глаза к лицу этой девицы, так, что она испугалась, думая, что он хотел поцеловать, а он только удостоверился, что она действительно не нарумянена.

В Грузии, впрочем, как и на всём востоке, крашение лица, волос, бровей, ресниц, ногтей составляют целую науку, и женщины половину дня этим заняты. Весьма странное явление оказывается при крашении волос и бороды, что производится в бане; первая краска даёт волосам совсем зелёный цвет, и нельзя себе представить, как смешон человек с такими волосам; вторая краска делает их красными, а уже третья делает их чёрными как вороное крыло.

Оставив бал, я приехал домой уже поздно и, раздеваясь в соседней комнате, слышал следующий разговор только что прибывшего майора со своим денщиком.

Майор: «Дурак, ты ничего не знаешь? Да знаешь ли ты, которого ты полка – ну которого – скажи-ка, ну вот».

Денщик: «Не могу знать».

Майор: «То-то вы ослы ничего не знаете – не знаешь которого ты полка – Апшеронского, осел, пехотного. Ну а чей ты денщик – и того ведь не знаешь – ну, говори чей?»

Денщик: «Майора – майора».

Майор: «Ну так майора Конюшевского денщик – помни же – узнай ты теперь, где здесь стоит учебная команда – ступай завтра же туда и спроси нет ли там учебной команды Апшеронского полка – как эту найдёшь, то спроси, где стоит офицер, при оной находящийся, и ему отдай эту записку – более тебе ничего не говорю – ты осёл. – Если же офицер живёт слишком далеко, то спроси, нет ли тут приёмщика, и ему отдай. Да ты знаешь ли, что это – приёмщик?»

Денщик: «Никак нет-с».

Майор: «Дурак, это такой человек, что для вас, скотов, заготовляет амуницию и другие вещи и принимает. Понимаешь теперь?»

Денщик: «Понял-с».

Майор: «Пошёл – да смотри не проспать!».

С этим майором я впоследствии познакомился, он был замечателен [тем], что будучи женат, он более двадцати лет своей жены не видал и имел сына в 20 лет, которого совсем не знал. Это произошло следующим образом. В 1813 году он определился в войска и отправился в поход за границу, оставив жену в Волынской губернии. Совершив все кампании 13 и 14-го годов, он вслед за тем попал в корпус Воронцова, потом оставался во Франции до 19-го года, затем эти войска были перевезены морем в Петербург, и часть их назначена была в Новгородское Военное поселение вместе с майором, где он пробыл несколько лет без права получить отпуск, оттуда переведён был на Кавказ в Обшеронский [30] полк будучи постоянно отдалён от семейства более 2000 вёрст, на что не имел средства ни сам съездить в Волынскую губернию, ни привести жену к себе. Состарившись, удручённый болезнями, он уже отчаивался когда-либо видеть своё семейство. Я об этом доложил начальнику, и майора перевели в Волынскую губернию.

В конце этого года прибыло в Тифлис афганское посольство, состоявшее из одного пожилого Гасан-Хана и другого, более молодого. Меня к ним командировали для занятий, но так как я по-персидски не говорил, то дали мне переводчика из армян. Скоро я заметил, что разговоры наши шли не так, как я хотел, но так, как угодно было переводчику, а потому я предложил молодому посланнику учиться у меня по-русски, а я у него по-персидски. Первые уроки производились с помощью переводчика, который моих намерений не понял и рад был нас оставить одних. Дело шло так успешно, что через месяц мы друг друга достаточно понимали, чтобы вести обыкновенный разговор. Странно, что персиянин никак не мог выговорить слово «что», всё произносил «што». Узнав от него всё, что нужно было о странах, откуда они приехали, я составил записку и карту, которую вручил борону Розену, при отъезде его в Петербург. Беседы эти продолжались в течение трёх месяцев, и уже делались все приготовления к отвозу их в Петербург, как узнал [я] от младшего посланника, что подарки, назначенные Государю Императору, были промотаны дорогою Хасаном. Это обстоятельство навело сомнения на самое посольство, которое не приняли, и так называемых послов воротили за границу в Персию.