Чтение онлайн

– Я же говорю: у нас другие отношения.

– Вот и стой на своем. Нет, это ж надо до такого додуматься: потребовать, чтобы человек у себя ноготь оторвал. Вот манда!

* * *

Обычно в свободное от работы время ефрейтор Мочалов, лежа в сапогах на застеленной койке, листал учебник средних веков для шестого класса (намеревался на гражданке все–таки закончить школу), а мы латали обмундирование, зубрили устав, писали письма родным и близким.

И вот ефрейтор подзывал кого–нибудь из нас и спрашивал:

– Когда была… э…например, Столетняя война?

– Не знаю, – отвечал рядовой Тимофеев.

– Не знаю, – отвечал рядовой Алферов.

– Не знаю, – отвечал рядовой Бурба.

– Эх, вы, – вздыхал Мочалов. – А еще из Ленинграда.

И развязывал мешок, и выдавал печатный пря… нет, подзатыльник.

– Ну, а ты, – спросил он однажды меня, – вот ты знаешь, когда была Столетняя война?

– Тогда–то и тогда–то, – ответил я.

– Х–м, – сказал Мочалов. – Ну, допустим. А если подробнее?

– Ну, под Азенкуром наши здорово французикам накостыляли.

Некоторое время Мочалов молчал. Потом спросил недоверчиво:

– Как ты говоришь? «Ваши»? «Накостыляли»?

– Ну да, – ответил я. – Но сначала тяжко пришлось, товарищ ефрейтор, ох, тяжко. Сами посудите, три дня шлепали под проливным, хуже, чем в Англии, дождем, кормились исключительно лесными орехами. Четверть личного состава болела дизентерией, то есть, говоря по–простому, дристала через шаг. Башмаки совсем стерлись, большинство шли босиком…

– Ты это… – перебил меня потрясенный ефрейтор, – ты ступай… ступай.

Он даже про ужасный свой мешок позабыл, но на следующий день в одном из тупиков Лабиринта подстерег меня и сказал:

– Давай–ка присядем. Погутарить надо.

Мы присели на какую–то длинную, уходившую во мрак трубу неизвестного назначения, и Мочалов продолжил:

– Образованность и хорошие манеры выгодно отличают тебя, парень, от остальных прочих.

– Благодарю вас, товарищ ефрейтор, – смущенно проговорил я.

– Ты не кривляйся, а слушай. Подполковник поручил мне время от времени задушевно с тобой беседовать, а потом содержание этих бесед ему пересказывать. И чтобы я следил, куда ты бегаешь в самоволку. И, если представится случай, выкрасть у тебя рукопись повествования твоего. Обещал мне за это дембель досрочный, понял? Но ты не ссы, я с роду никого не закладывал, такое мне впадлу. Подзатыльниками я иной раз злоупотребляю, есть грех, но ведь с вами, салагами, и нельзя по–другому, вы же борзеете не по дням а по часам. Но чтобы кого закладывать… И все ж таки рукопись спрячь от меня подальше. Не искушай.

Растроганный признанием старослужащего, я ответил не менее искренне:

– Можете, товарищ ефрейтор, успокоить товарища подполковника. Времени для творчества у меня просто нет, поэтому повествование не готово даже вчерне. Прятать мне от вас, увы, нечего.

– Ну и молоток. А вот если бы тебе создали условия, о чем написал бы?

– О чем? Понимаете, на протяжении многих веков наш род, коего последним представителем я являюсь, преследуют финики. Впрочем, это версия моего папы, якобы от них претерпевшего. Я неспроста употребил союз «якобы». Не верится мне в их существование. Но если все–таки допустить, что они существуют, тогда я намерен бороться. Вы спросите, как? А вот именно повествованием своим! Я задался целью заманить их в повествование и там уж померяться с ними силами! Но, разумеется, товарищ ефрейтор, я отдаю себе отчет, сколь нелегкую задачу я перед собой поставил. Вдобавок, это ведь только на словах я такой храбрый, а в жизни–то боюсь их ужасно, они же мне повсюду мерещатся. Мне бы вот только отслужить спокойно…

– Финики, значит? – спросил Мочалов, побледнел и начал заплетающимися пальцами развязывать мешок. – Табак у меня там, – бормотал он, – табачок. Ща покурим. Да, парень, трудно тебе, хотя ни хрена я не понял, что ты тут мне нагородил. Знаешь, зови меня Вадиком. Ну, не при всех, конечно.

* * *

И вдруг Тобиас прислал мне письмо:

«Привет, Леха! Как служится? Надеюсь, все у тебя в порядке. В смысле, не так обстоит дело, как написал мне Федосей. Он считает, что у тебя съехала крыша, и не исключено, что виноваты в этом условия, в которых тебе приходится служить. Дескать, замордовали совсем парня, вот он и чиканулся. Я сначала даже испугался, а потом, когда вник в тему, все понял. Ты опять за свое, что ли? Не понимаю, что за удовольствие пудрить мозги себе и другим? Мы же все знаем друг друга, почитай, с пятого класса, – ну какой ты англичанин? Помню, была у тебя когда–то склонность приврать, мол, не такой ты, как все, так неужели не надоело? Неужели ты никогда не замечал, что из всех нас одна только Елена относилась к твоему трепу серьезно? По крайней мере, терпеливо тебя выслушивала. Но Ленка – особый случай, она – ну, в общем, нравился ты ей ничуть не меньше, чем Федосей, и предпочла она его только из жалости к его почкам, а тебя–то чего жалеть, ты здоровый, без комплексов. Кстати, они наконец оформили свои отношения официально. Но я – о другом. Ты утверждаешь, вернее, взялся снова утверждать, что предки твои были рыцарями, лордами и т.д. Что тебе на это ответить? Ну, во–первых, совершенно неважно, кем они были, потому что какая, собственно, разница, англичанин ты или русский? То есть какая–то разница, наверное, имеется, но только не в твоем случае. Федосей объяснил мне подоплеку твоих претензий. Все это защитные реакции, которыми ты спасаешься от внешних воздействий. Но уж как–то очень по–детски спасаешься. Ты должен понять, что живешь здесь, а не в Англии, и в данный период времени служишь в советской армии, и пока что другого ничего не будет. Что же касается фиников – об этом я вообще говорить не хочу, потому что это просто уже бред какой–то. Нет, ты мне все–таки скажи: даже если имеется в твоем распоряжении эта рукопись, ну, в смысле рукопись отца твоего, то как ты определил, правда в ней написана или нет? Ты же его и не знал совсем, неизвестно же, что он был за человек. Может, с глюками или еще что. Ты не обижайся, но всякое бывает. У всех свои заморочки: у тебя Лидка, у меня лодка, а у него, может, лорды…».

* * *

Mademoiselle, вернее, bella domna,

довольно долго я переживал

размолвку нашу с Вами, а затем

(как следствие причины) и разлуку.

Не будучи востребован Венерой,

пошел служить отечеству и Марсу:

как лев, сражался за горбушку хлеба

насущного, за равенство и братство

(вернее, против. Против, а не за.)

Ну, а в часы досуга, каковые

у рядового более чем кратки,

брал в руки семиструнную гитару,

брал на гитаре три «блатных» аккорда,

и пошлая гитара говорила

старинные мелодии Прованса,

где трубадур мог с мясом вырвать ноготь

и в знак любви послать прекрасной domn‘е блистательные латники–вассалы

кровавую сопровождали почту.

Так вот, все эти долгие два года

я верен был лишь Вам. Предполагаю

быть верным всю оставшуюся жизнь,

но если вдруг попутает либидо,

готов я свой проступок искупить

и в полиэтиленовом мешке

велю смиренно к Вашему порогу

принесть мои: мозг, сердце, печень, почки,

вязанку ребер, селезенку, уши,

нос, ятра, уд (всех более виновный)…

– О Боже, – ты воскликнешь, – неужели

столь жертвенна его любовь?! Фи–фи!

Уж это слишком! Слишком много крови!

В конце концов во всем нужна же мера!

Несите прочь несносный сей мешочек!

Посыльные откажутся. Тогда

ты, от натуги красная и злая,

мешок собственноручно приподнимешь

и взгромоздишь его на подоконник.

Затем окно откроешь и спихнешь

меня со всеми потрохами в пропасть!

Во двор, точнее, что немногим лучше.

Бац!.. С треском лопнет полиэтилен!

Асфальт – в кровавых кляксах! Стены – тоже!

И в шоке все бабульки на скамейках!

Уж лучше бы я выбросился сам.

* * *

Как черный кот, зеленоглазый и никем не понятый, лежал я на крыше объекта, терзая когтями рубероид.

Крыша была огромная – примерно 800 кв. метров – и плоская, как пустыня. Собственно, это была крыша Лабиринта, внутренней перепланировкой которого мы занимались всю зиму. Ну, а по весне нас переквалифицировали в кровельщиков.